– Мишенька, глянь бумажку. Пять минут, не больше.
Тётя Галя говорила это так, будто просила передать соль. Легко. Буднично. Как будто двенадцать лет юридического образования, три года стажировки и пять лет частной практики — это примерно то же самое, что подвинуть солонку.
Бумажка оказалась исковым заявлением. Соседи подали на тётю Галю за затопление. Встречный иск, доказательная база, экспертиза, сроки. Восемь часов работы. Минимум.
Я сделал бесплатно. Тётя Галя принесла банку вишнёвого варенья и чмокнула меня в щёку.
– Золотой ты мой! Я так и знала, что ты поможешь!
Через три недели позвонила снова.
– Мишенька, тут вопросик. Маленький совсем. Пять минут.
«Пять минут» — это код. Как «мы тут рядом проезжали» или «я ненадолго». Пять минут тёти Гали — это четыре часа моей работы, чашка остывшего кофе и головная боль к вечеру.
Я – юрист. Частная практика. Час консультации – пять тысяч рублей. Составление документа – от десяти. Анализ договора – от тридцати. Суд – от пятидесяти за заседание. Это мой хлеб. Мой единственный источник дохода. Мне тридцать пять, жена Настя – терапевт в поликлинике, ипотека, машина в кредит.
Но для родни я не юрист. Я – Мишенька, который «глянет бумажку».
Двенадцать лет. С того дня, как я получил диплом. Тётя Галя. Дядя Слава. Двоюродная Лена. Троюродный Костя. Мамина подруга Римма Павловна. Папин сослуживец Валерий Борисович. Соседка с третьего этажа, которая «почти родня – мы же двадцать лет рядом живём».
Три-четыре звонка в месяц. «Глянь бумажку». «Посмотри договорчик». «Ответь на один вопросик». Каждый «вопросик» – от двух до восьми часов. Я посчитал однажды. Сто пятьдесят часов в год. Бесплатно. Сто пятьдесят часов – это месяц работы. Полный рабочий месяц. Умножить на пять тысяч – семьсот пятьдесят тысяч в год. За двенадцать лет – четыре с лишним миллиона.
Четыре миллиона рублей. Я отдал их банкой варенья и хлопком по плечу.
Настя знала. Она – врач. Ей тоже говорили: «Ты же врач, глянь родинку». «Посмотри горло». «Что за сыпь у ребёнка – сфоткала, глянь в ватсапе». Она понимала. Но даже она иногда спрашивала:
– Миш, ну а чего ты не откажешь?
Я пробовал. Один раз сказал тёте Гале:
– Тёть Галь, мой час стоит пять тысяч. Это моя работа. Я не могу бесплатно.
Тишина в трубке. Потом – обиженное сопение. Потом – звонок маме.
– Твой сын жадный стал, – сказала тётя Галя маме. – Денег просит с родной тёти. Я его в детстве черешней кормила!
Черешня. Пять килограммов в девяносто восьмом году. Против четырёх миллионов рублей за двенадцать лет юридической работы. Арифметика родственных связей.
Мама позвонила мне.
– Миша, ну что ты. Тётя Галя расстроилась. Помоги ей, что тебе стоит.
Что мне стоит. Четыре часа жизни. Два пропущенных клиента. Десять тысяч упущенного дохода. Но маме я это не объяснял. Бесполезно. Для мамы я навсегда Мишенька, который «умненький мальчик, поможет».
Я помог. Снова. Тётя Галя принесла абрикосовый компот.
А потом появился Жорик.
Георгий Валентинович. Одноклассник. Мы сидели за одной партой в седьмом классе, потом он ушёл в ПТУ, я – в университет. Жорик держал шиномонтаж на окраине и автомойку в промзоне. Золотая цепь поверх поло. Хлопал по плечу при каждой встрече – тяжело, с оттяжкой, как будто забивал гвоздь.
Жорик позвонил в четверг.
– Мишаня! Братан! Сто лет! Тут дело есть – договор аренды, глянь на пять минут!
«Пять минут.» Опять.
– Жорик, пришли, посмотрю, скажу стоимость.
– Какую стоимость?
– Рабочую. У меня час – пять тысяч. Договор аренды – обычно от тридцати.
Пауза. Потом – хохот.
– Мишаня, ты чего?! С друзей деньги берёшь?! Мы же одноклассники! За одной партой сидели! Я тебе шины бесплатно поменяю!
Шины поменять – две тысячи. Максимум. Договор проанализировать – шестьдесят. Но для Жорика разницы не существовало. Для Жорика всё, что не шиномонтаж, – ерунда. Бумажки. Буковки на бумажке. «Прочитал и подписал» – вот и вся юриспруденция.
Я отказал.
– Жорик, не могу бесплатно. Это работа.
Жорик повесил трубку. Через день мне позвонил Серёга – общий друг.
– Миш, Жорик обижается. Говорит, ты зазнался. Денег за бумажки просишь. Ну помоги ему, что тебе стоит.
«Что тебе стоит.» Те же слова. Мама. Тётя Галя. Серёга. Все – одинаковые. Как заевшая пластинка. «Что тебе стоит.» Четыре миллиона за двенадцать лет – вот что мне стоит.
– Серёга, ты программист. Если Жорик попросит тебя бесплатно написать ему программу для бухгалтерии, ты сделаешь?
Пауза.
– Ну это другое.
– Чем?
Серёга не ответил.
Через месяц Жорик приехал лично. Без звонка. Вечер, суббота. Мы с Настей ужинали. Звонок в дверь. Жорик на пороге – поло, цепь, улыбка до ушей. Хлопнул меня по плечу.
– Мишаня! Братан!
Прошёл в кухню, не разуваясь. Настя посмотрела на его кроссовки на чистом полу, потом на меня. Промолчала.
– Мишаня, без тебя – никак. Лёха, кум мой, помещение сдаёт. Под мойку. Договор подписывать через три дня. Пятьдесят две страницы. Глянь, а?
Я крутил ручку между пальцами. Привычка. Когда слушаю то, от чего хочется встать и уйти, – кручу ручку.
– Жорик, я тебе уже говорил. Шестьдесят тысяч. Минимум. Пятьдесят две страницы – это два-три дня работы.
– Мишаня! Ну какие шестьдесят! Я тебе за это мойку бесплатно – пожизненно! Каждый месяц приезжай!
Мойка – пятьсот рублей. Раз в месяц – шесть тысяч в год. Договор – шестьдесят тысяч. Мне нужно десять лет бесплатно мыть машину, чтобы «отбить» одну работу.
Я молчал. Крутил ручку.
Жорик повернулся к Насте.
– Настюх, ну скажи ему! Что за мужик – другу помочь не может! Юрист называется!
Настя отложила вилку. Посмотрела на Жорика. У неё есть такой взгляд – спокойный, рентгеновский. Профессиональный. Так она смотрит на пациента, который врёт о симптомах.
– Жорик, – сказала она. – Мне тоже говорят: «Ты же врач, глянь родинку». Я гляжу. Пять тысяч.
– Так то родинка! – Жорик хохотнул. – А тут – бумажки! Прочитал – и подписал! Что тут сложного?
Я перестал крутить ручку.
– Бумажки? Пятьдесят две страницы – бумажки?
– Ну да! Сел, прочитал, подмахнул. Делов-то!
– Значит, прочитал – и подписал?
– Ну!
– То есть ты считаешь, что неважно, что написано. Главное – подпись?
Жорик заржал.
– Мишаня, ты нудный! Я людям верю! Бумажки – для слабаков! Лёха – мой кум, он меня не кинет!
– А если бы кинул?
– Да не кинет! Я же его двадцать лет знаю!
Я посмотрел на Настю. Настя посмотрела на меня. Одна секунда. Мы женаты восемь лет – нам хватает секунды.
– Ладно, – сказал я. – Давай договор. Гляну.
Жорик расплылся. Хлопнул по плечу. Оставил флешку на столе. Ушёл, не разувшись на обратном пути тоже.
Настя закрыла дверь. Повернулась.
– Ты серьёзно?
– Абсолютно.
– Бесплатно?
– Нет, – сказал я. – Очень дорого.
Она нахмурилась.
– Миш, что ты задумал?
Я крутил ручку. Ту самую. Синяя, шариковая, с логотипом юридической конференции.
– Жорик сказал: «Прочитал и подписал. Бумажки – для слабаков». Вот я и проверю.
Настя смотрела на меня три секунды. Потом поняла. Лицо прошло стадии: удивление, сомнение, и что-то среднее между восторгом и ужасом. Я уже видел эту мимику – на лице другой жены, в другой истории. Но тут была моя Настя, и она сказала:
– Ты же юрист.
– Вот именно.
Я сел за договор в воскресенье утром. Надел очки для чтения. Открыл файл. Пятьдесят две страницы. Шрифт десятый, одинарный интервал. Коммерческая аренда помещения.
Работал два дня. Честно работал. Это важно – я не просто вписал шутку. Я сделал работу. Полностью. Нашёл семь критических проблем. Кабальные условия в пункте четыре – арендодатель мог поднять ставку на сорок процентов в одностороннем порядке. Штрафы в пункте шесть – за просрочку оплаты на один день начислялась пеня ноль-пять процента в сутки. Автопролонгация на пять лет без права досрочного расторжения. Обязанность арендатора делать капитальный ремонт за свой счёт. Запрет на субаренду.
Если бы Жорик подписал этот договор «как есть» – через год Лёха, кум его любимый, имел бы полное право содрать с него вдвое больше за аренду, и Жорик не смог бы ни съехать, ни пожаловаться.
Я исправил всё. Добросовестно. Каждый пункт. Двенадцать часов работы. Шестьдесят тысяч рублей – по моей ставке. Бесплатно. Как всегда.
А потом открыл раздел «Дополнительные условия». Страница сорок семь. Мелкий шрифт. Двенадцать пунктов стандартных формулировок – форс-мажор, порядок уведомлений, применимое право. Скучные. Никто не читает. Никогда.
Я добавил пункт 8.17.3.
«Арендатор обязуется в срок не позднее тридцати календарных дней с момента подписания настоящего Договора приобрести и передать безвозмездно в собственность Консультанта – Михаила Андреевича Ковалёва, паспорт серия [данные], – вертолёт марки Robinson R44 Raven II (год выпуска не ранее 2023) либо выплатить денежный эквивалент в размере 38 000 000 (тридцати восьми миллионов) рублей 00 копеек путём безналичного перевода на расчётный счёт Консультанта в течение пяти рабочих дней с момента письменного требования».
Формулировка – безупречная. Юридически грамотная. Со ссылками на статьи ГК. С указанием порядка исполнения, ответственности за неисполнение и механизма разрешения споров. Я же юрист. Если делать – то делать хорошо.
Я перечитал пункт. Откинулся на стуле. Снял очки. Протёр. Надел. Перечитал ещё раз.
Тридцать восемь миллионов. Robinson R44. Пункт 8.17.3.
Настя заглянула через плечо. Прочитала. Молча села рядом.
– Robinson R44?
– Хороший вертолёт. Четырёхместный. Надёжный.
– Тридцать восемь миллионов?
– Рыночная цена.
Настя помолчала.
– Он же не прочитает.
– Он сам сказал: бумажки – для слабаков.
– А если прочитает?
– Тогда я буду знать, что хоть один человек в этой стране читает договоры перед подписанием. И это будет лучший результат моей карьеры.
Настя фыркнула. Встала. На пороге кухни обернулась:
– Если он всё-таки купит вертолёт – я лечу первая.
Жорик приехал через два дня. Забрал флешку с исправленным договором. Я отдал молча. Он хлопнул по плечу.
– Мишаня, красава! Знал, что поможешь! Лёха завтра подписывает!
– Жорик, – сказал я. – Прочитай внимательно. Там были серьёзные проблемы. Я исправил, но проверь.
– Мишаня, ты проверил – я спокоен! Юрист же! На то ты и юрист!
Он ушёл. Цепь блеснула в свете подъездной лампочки. Кроссовки прошлёпали по чистому полу.
Я закрыл дверь. Стоял и слушал, как гудит лифт. Потом вернулся на кухню. Сел. Ручка лежала на столе. Синяя, с логотипом конференции. Этой ручкой я двенадцать лет подписывал бесплатные документы для родни, друзей, знакомых, соседей и двоюродных тёток. Этой же ручкой я вписал пункт 8.17.3.
Через три дня Жорик прислал фото. Две подписи на последней странице. Его и Лёхина. Печать ИП. Дата. «Готово, братан! Спасибо! Мойка – бесплатно, как обещал!»
Я увеличил фото. Подписи стояли на пятьдесят второй странице. Рядом – «С договором ознакомлен, согласен. Подпись». Пункт 8.17.3 – на странице сорок семь. Между ними – пять страниц текста, которые Жорик пролистал, как рекламу в телефоне. Быстро, не глядя, вжик-вжик.
Бумажки – для слабаков.
Я подождал неделю. Ровно неделю. Потому что хотел, чтобы договор вступил в силу. Чтобы все сроки обжалования прошли. Чтобы бумага стала тем, чем она является – юридическим документом. Обязательным к исполнению. Потому что «бумажки» – это не буковки на бумажке. Это закон. А закон – не для слабаков. Закон – для всех.
В субботу я позвонил Жорику.
– Жорик, подъезжай. Разговор есть.
– Что за разговор?
– По договору.
Жорик приехал через час. Довольный. Цепь, поло, хлопок по плечу.
– Мишаня! Что там?
Я сидел за кухонным столом. Очки для чтения на носу. Перед мной – распечатанный договор. Пятьдесят две страницы. Закладка – на сорок седьмой.
– Сядь, – сказал я.
Жорик сел. Настя принесла чай. Поставила и ушла. Я слышал, как она остановилась в коридоре.
– Жорик, – сказал я. – Ты подписал договор?
– Ну подписал. Ты же проверил.
– Проверил. И исправил. Семь критических пунктов. Кабальные условия, штрафы, автопролонгация. Без моей правки Лёха через год поднял бы тебе аренду на сорок процентов, и ты бы не смог ни съехать, ни обжаловать. Это шестьдесят тысяч рублей работы. Бесплатно. Как всегда.
– Мишаня, спасибо–
– Подожди. Ты мне говорил: бумажки – для слабаков. Прочитал и подписал. Так?
– Ну так.
– Ты читал договор перед подписанием?
– Ну ты же проверил!
– Я спрашиваю: ты читал?
Жорик заёрзал.
– Ну пролистал.
– Пролистал. Страницу сорок семь?
– Мишаня, чего ты–
Я развернул договор. Закладка. Страница сорок семь. Пункт 8.17.3. Положил перед Жориком.
– Читай.
Жорик наклонился. Шевелил губами. Читал медленно – мелкий шрифт, юридический язык. Дочитал до «Robinson R44». Остановился. Поднял глаза.
– Это что?
– Это пункт договора, который ты подписал. Пункт восемь-семнадцать-три. Ты обязуешься купить мне вертолёт. Или выплатить тридцать восемь миллионов рублей. В течение тридцати дней.
Жорик молчал. Я видел, как цепь на его шее поднялась и опустилась – сглотнул.
– Ты шутишь.
– У тебя в руках договор. С твоей подписью. И печатью. «С договором ознакомлен, согласен». Твоим почерком. Я шучу?
Жорик побагровел. Потом побледнел. Потом снова побагровел. Светофор из одноклассника.
– Мишаня! Это же подстава!
– Это договор. Бумажка. Для слабаков. Ты же сам говорил – прочитал и подписал. Вот ты и подписал. Не прочитав.
– Это незаконно!
– Это абсолютно законно. Свобода договора. Статья четыреста двадцать один ГК. Стороны вправе включать любые условия, не противоречащие закону. Покупка вертолёта закону не противоречит.
– Ты не будешь этого требовать!
Я снял очки. Положил на стол. Посмотрел на Жорика.
– Нет. Не буду. Потому что я – не Лёха, и не пытаюсь кинуть друга. Но вот что я хочу, чтобы ты понял. – Я взял ручку. Синюю, с конференции. Покрутил между пальцами. – За двенадцать лет меня попросили «глянуть бумажку» столько раз, что я потерял счёт. Сто пятьдесят часов в год. Бесплатно. Четыре миллиона рублей за двенадцать лет. Вместо «спасибо» – варенье и мойка за пятьсот рублей. Вместо уважения к моей профессии – «бумажки для слабаков». Ты пришёл ко мне с пятьюдесятью двумя страницами коммерческого договора и хотел, чтобы я отработал три дня бесплатно. Потому что мы сидели за одной партой в седьмом классе. Двадцать три года назад.
Жорик молчал. Цепь больше не блестела – он втянул голову в плечи.
– Я же юрист, Жорик. Вот и поработал как юрист. Нашёл проблемы – исправил. И добавил один пункт. Который ты бы увидел, если бы прочитал то, что подписываешь. Как ты и говорил: «прочитал и подписал». Только ты не прочитал.
Я положил ручку на стол.
– Вертолёт мне не нужен. А вот уважение к чужому труду – очень.
Жорик сидел ещё минуту. Смотрел в договор. Потом встал. Не хлопнул по плечу. Впервые. Ушёл. Тихо. Дверь закрылась – щелчок, не хлопок.
Настя вышла из коридора.
– Он ушёл?
– Ушёл.
– Без хлопка по плечу?
– Без.
– Значит, дошло.
Она села рядом. Посмотрела на договор. На пункт 8.17.3. На подпись Жорика – размашистую, уверенную. Подпись человека, который «людям верит» и «бумажки не читает».
– Robinson R44, – сказала Настя. – Красивый вертолёт.
– Четырёхместный.
– Жалко, что не купит.
– Не жалко. Главное – он теперь будет читать.
Я убрал договор в папку. Папку – в сейф. Щёлкнул замок.
Прошёл месяц. Жорик не звонит. Не пишет. Не хлопает по плечу. При общих знакомых не здоровается – проходит мимо, цепь покачивается.
Общие друзья разделились. Серёга ржал двадцать минут, когда узнал: «Вертолёт! Robinson! Мишаня, ты гений!» Димка из параллельного класса сказал: «Это подло, ты подставил друга». Андрей – юрист, кстати, – написал: «Профессионально спорно, но по-человечески – десять из десяти».
Тётя Галя узнала через сарафанное радио. Историю пересказали с подробностями – и с каждым пересказом вертолёт становился всё дороже, а Жорик – всё глупее. Тётя Галя позвонила маме:
– Миша сумасшедший. Вертолёт в договор вписал!
Но вот что интересно. С тех пор тётя Галя не звонила мне ни разу. Ни одного «вопросика». Ни одной «бумажки на пять минут». Впервые за двенадцать лет.
И дядя Слава не звонил. И двоюродная Лена. И троюродный Костя. Как отрезало.
Сарафанное радио – великая сила. Вертолёт оказался эффективнее двенадцати лет вежливых отказов.
Вертолёт я, конечно, не требую. Договор лежит в сейфе. С подписью. С печатью. Пункт 8.17.3 – на месте.
А ручка – синяя, с конференции – лежит на столе. Я по-прежнему кручу её между пальцами. Только теперь, когда кручу, – улыбаюсь.