– Пыль, – сказала свекровь и подняла палец.
На подушечке серое пятнышко. Крошечное. Почти невидимое.
Двести восемьдесят третья суббота нашего брака. Двести восемьдесят третья «инспекция». Я знаю точно — считала.
Шесть лет. Каждую субботу. Без пропусков.
***
Зинаида Павловна появилась в моей жизни вместе с Костей. Мы познакомились на корпоративе, он работал в соседнем отделе. Высокий, спокойный, с добрыми глазами. Через год сделал предложение.
– Мама будет рада, – сказал он тогда. – Она так хотела, чтобы я женился.
Я обрадовалась. Наивная. Думала — свекровь, которая хочет женить сына, это хорошо. Значит, примет невестку, будет помогать, станет второй мамой.
Ага. Как же.
Первый визит состоялся через неделю после свадьбы. Мы только вернулись из свадебного путешествия, ещё чемоданы не разобрали. Звонок в дверь — Зинаида Павловна. С пирогом.
– Решила проведать молодых!
Я обрадовалась. Пирог вкусный, свекровь улыбается, Костя счастлив. Всё хорошо.
А потом она прошлась по квартире.
Молча. Медленно. Заглянула в каждую комнату. Провела пальцем по подоконнику. По книжной полке. По телевизору.
И подняла палец.
– Пыль, – сказала спокойно. – Вера, у тебя тут пыль.
Мне стало неловко. Ну да, пыль. Мы только приехали, не успели убраться. Бывает.
– Извините, – сказала я. – Сейчас протру.
Она кивнула. Снисходительно так, с лёгкой улыбкой.
– Ничего, научишься. Ты ещё молодая.
Мне было двадцать семь. Я жила одна с двадцати лет, сама вела хозяйство, сама оплачивала счета. Но промолчала. Свекровь же. Старше. Уважение.
Это была моя первая ошибка.
***
Визиты стали регулярными. Каждую субботу, ровно в одиннадцать утра. Как по расписанию.
Зинаида Павловна приходила с пирогом или с банкой варенья. Это была официальная причина — «гостинцы для семьи». А неофициальная? Инспекция.
Сначала чай. Разговоры о погоде, о Костиной работе, о ценах в магазине. Минут пятнадцать. А потом она вставала.
– Пойду посмотрю, как вы тут устроились.
Но общество было готово к такой любви далеко не сразу: "Стыдно любить после 50": почему обществу выгодно ваше одиночество
И шла. По всей квартире. Методично, комната за комнатой.
Палец по полкам. По подоконникам. По карнизам. По верху шкафов — она вставала на цыпочки специально, чтобы достать. Двенадцать полок, четыре подоконника, шесть поверхностей шкафов. Я потом считала.
И каждый раз находила.
– Вера. Тут пыль.
– Вера. Здесь не протёрто.
– Вера. Ты давно за шкафом убирала?
Я объясняла: работаю допоздна, устаю, не успеваю. Она качала головой.
– Я тоже работала. И Костю одна растила. И в доме всегда был порядок.
Костя молчал. Смотрел в телефон или в телевизор. Делал вид, что не слышит.
Я вытирала. После каждого визита — тряпкой по всем полкам. Два часа уборки каждую субботу после её ухода. Сто четыре часа в год. За шесть лет — больше шестисот часов. Я посчитала как-то ночью, когда не могла уснуть от злости.
***
Через три года родилась Полина.
Я думала — может, свекровь смягчится? Внучка всё-таки. Первая и единственная. Может, переключится на ребёнка, забудет про пыль?
Не забыла.
Полине исполнился год. Суббота, одиннадцать утра, звонок в дверь.
Зинаида Павловна вошла, поцеловала внучку, вручила мне банку компота.
– Сама варила. Полезно для ребёнка.
И пошла по квартире.
Я стояла с Полиной на руках и смотрела, как свекровь проводит пальцем по полке в детской. В детской. Где спит мой ребёнок.
– Пыль, – сказала она. – Вера, у тебя в детской пыль. Ребёнок же аллергию заработает!
Полина смотрела на бабушку круглыми глазами.
Я промолчала. Опять промолчала.
А через полгода Полина заговорила. И знаете, что сказала однажды?
– Мама, бабуся говолит, у тебя гязно.
Узнайте, что ещё говорят мужчины на свиданиях: "Женщина за 45 — это уже товар со скидкой" — мужчина выдал эту философию на втором свидани
Мне было так стыдно. Не за пыль — за то, что мой ребёнок это слышит. Что моя дочь думает, что её мама — неряха. Потому что бабушка так сказала.
Вечером я поговорила с Костей.
– Кость, поговори с мамой. Пусть перестанет при ребёнке.
Он поморщился.
– Вер, ну что ты опять? Мама добра хочет. Она же заботится.
– Она унижает меня при нашей дочери!
– Ну перестань. Она просто такая. Привыкни.
Привыкни. Шесть лет «привыкни». Двести с лишним визитов «привыкни».
Я не привыкла.
***
День рождения Кости. Тридцать пять лет. Мы решили отметить дома, пригласили его друзей, моих подруг, пару коллег. Человек пятнадцать.
Я готовила три дня. Салаты, горячее, торт сама пекла — Костя любит медовик. Украсила квартиру шариками, купила ему подарок — хорошие часы, давно хотел.
Гости пришли. Свекровь тоже — куда без неё. Накрыли стол, выпили за именинника, всё было хорошо.
А потом Зинаида Павловна встала.
– Пойду руки помою, – сказала громко. И пошла.
Но не в ванную. В спальню.
Я увидела, как она скрылась за дверью. Встала, пошла за ней.
Свекровь стояла у комода. Палец на полке.
– Вера. Даже на праздник не убралась?
Я замерла в дверях.
– Зинаида Павловна, у нас гости.
– И что? Гости — не повод жить в грязи.
Она прошла мимо меня в коридор. Громко, чтобы все слышали:
– Костя, сынок, тебе не стыдно? Жена дом не ведёт, а ты молчишь?
Пятнадцать человек замолчали. Смотрели на меня. На неё. На Костю.
Костя покраснел. Отвёл глаза.
– Мам, ну хватит.
– Что «хватит»? Правду говорю! Я тебя одна растила, знаешь, какой у нас порядок был? А тут — стыд!
Я стояла в дверях спальни и чувствовала, как горят щёки. Как сжимаются кулаки. Как что-то внутри трескается — тихо, но отчётливо.
Моя подруга Лена потом сказала:
– Вер, ты терпеливая. Я бы давно что-нибудь сделала.
Я промолчала. Но в ту ночь долго не спала.
И придумала.
***
Следующие три недели я готовилась.
Не к уборке — к субботе.
Купила новое ведро. Ярко-зелёное, красивое. Тряпку — хорошую, микрофибра, в упаковке. Поставила в кладовку, на видное место.
Ждала.
Суббота пришла, как всегда, в одиннадцать утра. Звонок.
Зинаида Павловна на пороге. С пирогом.
– Здравствуй, Вера. Костя дома?
– На балконе, курит.
Она вошла. Разулась. Прошла в кухню, поставила пирог на стол.
– Чай будешь? – спросила я.
– Потом. Сначала посмотрю, как вы тут.
Встала. Пошла в комнату.
Я шла за ней. Близко. Шаг в шаг.
Она остановилась у книжного шкафа. Подняла руку. Провела пальцем по верхней полке.
Повернулась ко мне. На пальце — серое пятнышко.
– Вера. Опять пыль.
И тут я улыбнулась.
– Подождите, Зинаида Павловна. Одну секунду.
Вышла в коридор. Открыла кладовку. Достала ведро — зелёное, новенькое. Тряпку — в упаковке, нетронутую.
Вернулась в комнату.
Свекровь смотрела на меня непонимающе.
Я протянула ей ведро. И тряпку.
– Раз уж вы здесь, – сказала я спокойно, – покажите мастер-класс. Шесть лет говорите, что я не умею. Научите.
Тишина.
Зинаида Павловна смотрела на ведро. На тряпку. На меня.
– Что?
– Мастер-класс. По уборке. Вы же эксперт. Двести восемьдесят визитов, каждый раз находите пыль. Значит, знаете, как правильно. Покажите.
Её лицо вытянулось. Губы сжались — тонкие, белые.
– Вера, ты что себе позволяешь?
– Позволяю? Я шесть лет слушаю, что я неряха. Каждую субботу. Двести восемьдесят раз. При муже, при дочери, при гостях. Вы проверяете мой дом, как инспектор. Ну так покажите — как надо. Я готова учиться.
Я держала ведро на вытянутой руке. Улыбалась. Спокойно, вежливо.
Она не брала.
– Костя! – позвала громко. – Костя!
Муж появился в дверях. Посмотрел на мать. На меня. На ведро.
– Что тут происходит?
– Твоя жена издевается надо мной!
– Нет, – сказала я. – Я предлагаю мастер-класс. Твоя мама шесть лет говорит, что я не умею убираться. Вот тряпка, вот ведро. Пусть научит.
Костя открыл рот. Закрыл.
Зинаида Павловна развернулась к выходу.
– Я ухожу! С меня хватит!
– Подождите, – сказала я ей в спину. – Пирог забыли.
Она не ответила. Дверь хлопнула.
Я стояла с ведром в руке. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. Руки дрожали. Но знаете что?
Внутри было чисто. Пусто. Правильно.
***
Костя смотрел на меня так, будто я инопланетянин.
– Вера. Что это было?
– Шесть лет, Костя.
– Что — шесть лет?
– Шесть лет твоя мама приходит каждую субботу и унижает меня. Проверяет пыль, как я — квитанции на работе. Двести восемьдесят раз. При тебе, при Полине, при гостях. Я сто раз просила тебя поговорить с ней. Ты говорил «привыкни».
Он молчал.
– Я привыкла. К тому, что ты не защищаешь. Что тебе удобнее не замечать. Что твоя мама важнее твоей жены.
– Вера, это несправедливо!
– Знаешь, что несправедливо? Сто сорок часов. Я посчитала. Полчаса замечаний каждую субботу, шесть лет. Сто сорок часов моей жизни на выслушивание, какая я плохая хозяйка. Это несправедливо.
Он сел на диван. Потёр лицо ладонями.
– Она же моя мать.
– А я — твоя жена. Шесть лет. И мать твоего ребёнка. Который, кстати, уже говорит «мама неряха», потому что бабушка так научила.
Полина выглянула из детской.
– Мама, бабуся ушла?
– Ушла, солнышко. Иди играй.
Костя молчал. Я поставила ведро на пол. Положила тряпку рядом.
– Я не извиняюсь. И не буду. Шесть лет я молчала — хватит. Если хочешь — поезжай к маме, утешь. Но не жди, что я буду чувствовать себя виноватой.
***
Он поехал. В тот же вечер.
Вернулся поздно, я уже спала. Или делала вид, что сплю.
Утром за завтраком молчал. Полина болтала про садик, про подружку Машу, про котёнка, которого видела во дворе. Мы отвечали ей, но друг с другом не разговаривали.
Три дня тишины.
На четвёртый Костя сказал:
– Мама обижена.
– Я знаю.
– Она говорит, ты её унизила.
– А как она называет то, что делала шесть лет?
Он помолчал.
– Она говорит — воспитывала.
Я усмехнулась. Воспитывала. Взрослую женщину, которая старше неё всего на двадцать восемь лет.
– Костя. Я не буду извиняться. Но я готова разговаривать. Если она готова слушать.
– Она сказала, что ноги её не будет в нашем доме.
– Значит, не готова.
Он вздохнул. Тяжело, как будто я взвалила на него неподъёмную ношу.
А я подумала: шесть лет я несла эту ношу молча. Терпела, улыбалась, вытирала пыль после её ухода. Теперь его очередь чувствовать дискомфорт.
***
Прошла неделя. Суббота — одиннадцать утра. Я поймала себя на том, что жду звонка в дверь.
Звонка не было.
Ни в одиннадцать. Ни в двенадцать. Ни к вечеру.
Странное ощущение — пустота. Не плохая, не хорошая. Просто — по-другому.
Полина спросила:
– Мама, а бабуся придёт?
– Не знаю, солнышко.
– А почему?
– Бабушка обиделась.
– На тебя?
Я присела рядом с ней.
– Да. Мама сказала бабушке что-то неприятное. И бабушка обиделась.
Полина подумала.
– А что ты сказала?
– Что если бабушка такая умелая хозяйка, пусть покажет, как правильно убираться.
Дочь нахмурилась.
– И это плохо?
Я погладила её по голове.
– Некоторые люди думают, что да. А некоторые — что нет.
– А ты как думаешь?
Хороший вопрос. Я сама не знала ответа.
***
Прошёл месяц.
Зинаида Павловна приходила один раз. Не в субботу — в среду, когда меня не было дома. Посидела с Полиной, пока Костя работал удалённо.
Я узнала случайно — дочь рассказала.
– Бабуся плиходила! Плинесла конфеты!
Я посмотрела на Костю. Он отвёл глаза.
– Мама хотела увидеть внучку.
– И не могла прийти, когда я дома?
Молчание.
Ладно. Пусть так. Хотя бы пыль не проверяет, когда меня нет.
***
Через полтора месяца свекровь пришла в субботу. Впервые после того случая с ведром.
Одиннадцать утра. Звонок.
Я открыла.
Зинаида Павловна на пороге. Без пирога. С каменным лицом.
– Здравствуй, Вера.
– Здравствуйте.
Пауза.
– Я пришла к сыну и внучке.
– Конечно. Заходите.
Она вошла. Разулась. Прошла в комнату, где Полина играла с куклами.
Я стояла в коридоре и наблюдала.
Зинаида Павловна села на диван рядом с внучкой. Обняла её. Полина обрадовалась — соскучилась за полтора месяца.
Свекровь сидела и играла с Полиной. Минут сорок. В куклы, в конструктор, листала книжку с картинками.
Я принесла чай. Поставила на столик.
– Спасибо, – сказала Зинаида Павловна. Сквозь зубы, не глядя на меня.
Но сказала.
И знаете что? Она ни разу не встала. Ни разу не прошлась по квартире. Ни разу не подняла палец.
Пыль осталась непроверенной.
***
Прошло ещё две недели. Сейчас — середина марта.
Зинаида Павловна приходит раз в месяц. Не каждую субботу, как раньше. Раз в месяц — и то после звонка Косте.
Пыль не проверяет. Вообще. Ни разу после того случая.
Сидит с внучкой, пьёт чай, разговаривает с сыном. Со мной — сквозь зубы. «Здравствуй». «До свидания». «Спасибо за чай». Три фразы за визит.
Костя говорит — она обижена. Говорит всем родственникам, что невестка её «унизила при ребёнке». Что я «показала своё истинное лицо».
Тётка Кости позвонила как-то:
– Вера, правда, что ты свекрови тряпку дала?
– Правда.
– Ну ты даёшь! – она засмеялась. – А я думала, Зина врёт. Молодец, Верка! Давно надо было!
Но другие родственники смотрят косо. Шепчутся. Считают, что я перегнула.
Может, и перегнула. Может, можно было мягче. Поговорить, объяснить, попросить.
Но я разговаривала шесть лет. Просила сто раз. Объясняла — как могла.
А она продолжала. Двести восемьдесят визитов. Двести восемьдесят раз пальцем по полке. Сто сорок часов замечаний.
Теперь — тишина. Холодная, обиженная, но тишина.
Полина не слышит больше, что «мама неряха». Я не жду субботы с комом в животе. Не вытираю пыль в пятницу вечером, готовясь к инспекции.
Свободно как-то. Непривычно, но свободно.
***
Костя вчера спросил:
– Ты не жалеешь?
Я подумала.
– Что она обижена — жалею. Что ты между нами — жалею. Что Полина реже видит бабушку — жалею.
– А что ведро дала?
Я помолчала.
– Нет. Шесть лет я терпела, Костя. Каждую субботу. Двести восемьдесят раз. Можно было терпеть ещё шесть. И ещё. И всю жизнь. Только зачем?
Он не ответил.
А я всё думаю. Может, можно было по-другому. Может, сесть, поговорить, объяснить. Может, свекровь бы услышала.
А может — нет. Может, ещё шесть лет проверяла бы пыль. Ещё двести восемьдесят визитов. Ещё сто сорок часов унижений.
Ведро и тряпка лежат в кладовке. Зелёненькие, новенькие. Так и не пригодились.
Грубо я тогда поступила? Или правильно сделала?
Лучшее из лучшего: