– Серёж, ну мне же положено.
Виктория сказала это, стоя в дверях ванной с пакетом из косметического магазина. Четыре тысячи двести — за крем, сыворотку и какую-то штуку с роликом для лица. Я видел чек — он торчал из пакета.
«Положено». Это слово я слышал одиннадцать лет. С самой свадьбы. Положено — новые туфли. Положено — маникюр каждые две недели. Положено — кофе за четыреста рублей в бумажном стаканчике, каждый рабочий день, двадцать дней в месяц — восемь тысяч. На кофе.
Я — системный администратор в районной администрации. Семьдесят восемь тысяч. Стабильно, без премий, без скачков. Виктория — администратор в стоматологии. Пятьдесят пять. Итого на семью — сто тридцать три тысячи. Минус ипотека — тридцать восемь. Минус коммуналка — двенадцать. Минус продукты — тридцать пять. Минус Мишкина школа, секция и форма — девять. Минус бензин, связь, бытовые расходы — пятнадцать. Остаётся двадцать четыре тысячи. На двоих. На одежду, на лекарства, на «если что сломается».
Я вёл семейный бюджет в Excel. Зелёная таблица, двадцать три столбца. Доходы — расходы — остаток. Каждый месяц — строчка. Каждый год — итог. Одиннадцать лет — сто тридцать две строчки.
И в графе «остаток» — почти всегда минус. Потому что Виктории «положено».
Кредитная карта. Она завела её через год после свадьбы — «на всякий случай, небольшой лимит». Лимит рос. Долг рос. За три года — сто сорок тысяч. Гасил — я. Со своей зарплаты, кусками, по десять-пятнадцать тысяч в месяц. Виктория обещала: «Больше не буду, Серёж. Честное слово».
Честное слово продержалось четыре месяца. Потом — новый долг. Потом — ещё. Потом я перестал считать чужие обещания и стал считать только цифры.
Однажды я предложил: «Давай составим бюджет вместе. Сядем, распишем».
– Ты скучный, Серёж, – сказала она. И ушла на маникюр.
Скучный. Рубашка в клетку — одна и та же, третий год, манжеты обтрепались. Очки — в металлической оправе, протираю по привычке, когда думаю. Думаю часто. Тру часто.
А вот и другая история про то, как коллеги злоупотребляют правами: Коллега жаловалась начальству на мои "частые" больничные - 3 дня за год. Она брала 25 дней
А Виктория — яркая. Ногти — каждые две недели, новый цвет. Волосы — каждые шесть недель, окрашивание. Улыбка — открытая, сияющая, такая, от которой мужчины оборачиваются. Я когда-то обернулся тоже. И вот — одиннадцать лет.
Я терпел кредитку. Терпел «положено». Терпел минус в графе «остаток». Потому что — семья. Потому что — Мишка. Потому что рубашку можно поносить ещё год, а манжеты — подвернуть.
В феврале она пришла с сумкой.
Я заметил сумку не сразу. Воскресенье, вечер, Мишка играл на планшете, я чинил розетку в коридоре — расшатался контакт, искрило. Виктория вернулась от Ольги — подруги, жены бизнесмена, той самой, у которой «всё есть».
В прихожей — пакет. Большой, бумажный, с надписью. Я не разглядел — руки были заняты отвёрткой.
Вечером увидел. Сумка стояла на комоде в спальне. Коричневая, с монограммой, золотая фурнитура, кожаные ручки. Даже я — человек, далёкий от моды — узнал буквы. LV. Louis Vuitton.
– Откуда? – спросил я.
Виктория сидела на кровати, телефон в руке. Улыбнулась.
– Ольга подарила. Ей Дима две купил — одну отдала мне. Представляешь?
Я протёр очки. Медленно, по кругу.
– Ольга подарила тебе сумку Louis Vuitton?
– Ну да! Они же с Димой хорошо зарабатывают. Ей не жалко. Она мне говорит: «Вика, забирай, у меня две одинаковых». Я же не могла отказать!
Я надел очки. Посмотрел на сумку. Посмотрел на жену. Она улыбалась — тепло, искренне. Как будто правда верила в то, что говорила. Или как будто думала, что я поверю.
Я поверил. Точнее — сделал вид. Потому что альтернатива — это вопрос «а на какие деньги?», а ответ на этот вопрос мне тогда не хотелось знать.
Но вечером, когда Виктория заснула, я открыл ноутбук и загуглил. «Louis Vuitton Speedy 30 цена». Триста десять тысяч рублей. Триста. Десять. Тысяч.
Три мои месячные зарплаты — и ещё сверху.
А ещё есть люди, которые считают чужое имущество своим: Родня 5 лет таскала инструменты и «забывала» вернуть. Я посчитала убытки — 48 тысяч. Лавоч
Я закрыл ноутбук. Снял очки. Потёр переносицу. Потом надел очки обратно — и набрал Ольгу. Не Виктории — Ольге. Напрямую. У меня был её номер — она приходила к нам на Новый год.
– Оль, привет. Извини, что поздно. Хотел спросить — ты Вике сумку подарила?
Пауза.
– Какую сумку?
– Louis Vuitton. Коричневую.
– Серёж, я ничего не дарила. Первый раз слышу.
– Понял. Спасибо. Не говори Вике, что я звонил.
– Ладно.
Я положил трубку. Сел на кухне. Часы показывали одиннадцать сорок. За стеной спала Виктория — рядом с сумкой за триста десять тысяч, которую ей никто не дарил.
Два месяца я ждал. Не потому что не хотел разбираться — потому что не знал, откуда деньги. Может, заняла у кого-то. Может, нашла подработку. Может — кредитка? Я проверил — лимит не менялся, долг не рос.
А потом пришло смс.
Пятнадцатое апреля. Среда. Обед. Я сидел на работе, ел бутерброд — плавленый сыр, чёрный хлеб. Телефон вибрировал на столе. Смс от банка.
«Уважаемый Сергей Андреевич, напоминаем: ваш ежемесячный платёж по кредитному договору №... составляет 17 800 руб. Дата платежа: 15.04.2026. Сумма кредита: 340 000 руб. Срок: 24 мес.»
Я прочитал три раза. Потом ещё раз. Потом снял очки, протёр и прочитал пятый раз.
Я не брал кредит. Ни в этом банке, ни в другом. Ни на триста сорок тысяч, ни на тысячу. Я вообще не брал кредитов — принципиально. Ипотека — да, это было необходимо. Но потребительский кредит? Ни разу в жизни.
Я позвонил в банк. Двадцать минут на линии, переключения, ожидание. Потом — оператор. Женский голос, ровный, профессиональный.
– Да, Сергей Андреевич, кредит оформлен четырнадцатого февраля две тысячи двадцать шестого года. Онлайн-заявка. Паспортные данные подтверждены, смс-код подтверждён. Деньги переведены на карту.
– На какую карту?
– На карту, привязанную к вашему номеру.
У меня — одна карта. Зарплатная. Я проверил — поступления за февраль: зарплата и аванс. Никаких трёхсот сорока тысяч.
Я перезвонил в банк. Уточнил. Деньги пришли на карту, которая была оформлена в тот же день — новую, виртуальную, через приложение. С моим номером телефона. С моими паспортными данными.
Четырнадцатое февраля. День святого Валентина. Я был на работе. Вечером — дома, с Мишкой, смотрели мультик. Виктория «была у подруги». Моя сим-карта — в телефоне, который ночью лежит на тумбочке. Мой паспорт — в ящике комода. Скан паспорта — на общем компьютере, в папке «документы».
Она оформила кредит на моё имя. Онлайн. Ночью или утром — пока я спал. Взяла мой телефон, подтвердила смс-код, создала виртуальную карту, перевела деньги. Триста сорок тысяч.
А потом купила сумку.
Я приехал домой в семь. Мишка делал уроки. Виктория сидела на кухне, пила чай. Телефон — в руке, экраном к себе. Ногти — новые, персиковые.
– Вика, – сказал я. Голос был ровным. – Ты оформила кредит на моё имя?
Она подняла голову. Медленно. Улыбка — привычная, мягкая — осталась на месте ещё секунду. Потом сползла.
– Что?
– Триста сорок тысяч. Четырнадцатого февраля. На мой паспорт. С моего телефона. Я не брал этот кредит. Ты — взяла.
Молчание. Три секунды. Потом — глаза наполнились. Губы задрожали. Виктория умела плакать красиво — даже в слезах выглядела так, будто позирует для обложки.
– Серёж, я хотела потом рассказать. Я бы вернула. Мне Ольга сказала — жёны так делают. Это нормально, семейный бюджет же общий...
– Семейный бюджет — общий. А кредит — на моё имя. Не на твоё. На моё. Семнадцать восемьсот в месяц. Два года. Из моих семидесяти восьми тысяч.
– Я верну! Я подработаю! Серёж, пожалуйста, не злись.
– Я не злюсь.
Я не злился. Я снял очки. Протёр. И начал думать.
Одиннадцать лет. Кредитка — сто сорок тысяч, гасил я. «Положено» — каждый месяц, тысячами. Сумка — триста десять тысяч. Кредит — на моё имя, без моего согласия. Фактически — подделка. Мошенничество. Уголовная статья. Моя жена оформила на меня кредит, как мошенник оформляет на случайного человека — только она знала пароли, знала, где паспорт, и спала рядом.
Мишка вышел из комнаты.
– Пап, мама плачет. Что случилось?
– Ничего, сын. Иди делай уроки.
Он посмотрел на маму, на меня. Восемь лет — уже понимает интонации. Ушёл.
Я сел за стол. Открыл Excel. Зелёная таблица. Двадцать три столбца. Нашёл февраль. Графа «кредиты» — пусто. Потому что я не знал. Вписал: «Кредит (без ведома). 340 000. Платёж 17 800/мес. 24 мес.»
Итог по году сдвинулся в минус — жирный, красный, как предупреждение.
Виктория плакала на кухне. Я считал в Excel. Каждый — занимался тем, что умел лучше всего.
Три дня я молчал. Ходил на работу, готовил ужин, читал Мишке на ночь. Виктория ходила вокруг — тихая, виноватая. Утром варила кофе, ставила мне на стол. Вечером гладила рубашку — ту самую, с обтрёпанными манжетами.
– Серёж, купи себе нормальную, – сказала она, гладя. – Эта уже старая.
– На какие? – спросил я.
Она замолчала.
На третий день я дождался, пока Мишка уснёт. Виктория сидела в гостиной, листала телефон. Сумка стояла на полке в прихожей — коричневая, с буквами, нетронутая. Она ни разу не вышла с ней — то ли боялась, то ли стыдилась.
Я взял сумку. Спокойно, без рывка — снял с полки, как книгу. Положил в пакет.
– Серёж, ты куда? – Виктория привстала с дивана.
– В ломбард.
– Что?!
– В ломбард. Сумка стоит триста десять. Ломбард даст половину — может, чуть больше. Этого хватит на адвоката.
– Какого адвоката?
– По разводам.
Пауза. Она стояла посреди гостиной. Телефон в руке — экраном к себе. Ногти — персиковые, свежие, три дня назад делала. Двести рублей за безымянный с блёстками.
– Серёж, ты не можешь. Это моя сумка.
– Это сумка, купленная на кредит, оформленный на моё имя. Без моего согласия. Триста сорок тысяч — мой долг. Семнадцать восемьсот в месяц — два года. Мой долг, Вика. Не твой.
– Я верну! Я же сказала — подработаю!
– Ты три года говорила «больше не буду» про кредитку. Сто сорок тысяч я гасил. Потом ты оформила кредит на мой паспорт. Пока я спал. Тебе «положено», Вика? Вот и кредит — «положен». Только мне.
Я вышел из квартиры. С сумкой в пакете.
Ломбард на соседней улице работал до десяти. Парень за стойкой — молодой, в очках, похожий на меня лет двадцать назад — осмотрел сумку, проверил серийный номер.
– Подлинная. Состояние — новое. Сто восемьдесят пять тысяч.
– Давайте.
Он оформил квитанцию. Я расписался. Сто восемьдесят пять тысяч — наличными, в конверте.
Вышел. Сел в машину. Конверт лежал на пассажирском сиденье.
Триста десять тысяч — цена сумки. Сто восемьдесят пять — цена ломбарда. Разница — сто двадцать пять тысяч, потерянных на чужой блажи. Но сто восемьдесят пять — в руках. И я знал, как их потратить.
На следующий день я нашёл адвоката. Мария Александровна, кабинет на Пятницкой, специализация — семейное право. Восемьдесят тысяч — первичная консультация плюс ведение дела о разводе и разделе имущества. Я заплатил. Получил договор. Два экземпляра, подписи, печать.
Оставшиеся сто пять тысяч — внёс на погашение кредита. Того самого, который я «взял» четырнадцатого февраля.
Вечером вернулся домой. Мишка спал. Виктория сидела на кухне — без телефона, без кофе. Просто сидела. Глаза — красные, опухшие. На столе — ничего, только скатерть.
Я положил перед ней два документа. Квитанцию из ломбарда и договор с адвокатом.
– Вот, – сказал я. – Сумка — в ломбарде. Сто восемьдесят пять тысяч. Восемьдесят — адвокат по разводам. Сто пять — частичное погашение кредита, который ты на меня повесила. Вот договор. Развод.
Она смотрела на бумаги. Не плакала — уже не осталось. Только губы тряслись.
– Серёж, из-за сумки?
– Не из-за сумки. Из-за кредита на триста сорок тысяч, который ты оформила на моё имя. Пока я спал. Это не сумка, Вика. Это мошенничество.
– Я же твоя жена!
– Жена — это когда вместе. А ты — тайно, ночью, с моим паспортом. Одиннадцать лет я закрывал дыры. Кредитку — сто сорок тысяч. «Положено» — каждый месяц. Я в одной рубашке третий год, – я показал манжеты. – Она обтрёпалась. А ты — маникюр каждые две недели. И вот — кредит. Хватит.
Я снял очки. Протёр. Надел. Встал. Пошёл в комнату.
– Серёж! – она крикнула в спину. Тихо, чтобы не разбудить Мишку. – Серёж, подожди.
Я не подождал.
Прошло два месяца. Подали заявление на развод. Виктория переехала к маме — в однушку на Кузьминках. Мишка — со мной, по договорённости. Виктория забирает его на выходные. Он ещё не понимает до конца — знает, что «мама и папа будут жить отдельно».
– Пап, а почему? – спросил он один раз.
– Так бывает, Миш.
– Из-за сумки?
Он слышал. Дети всегда слышат.
– Нет, сын. Не из-за сумки.
Виктория не звонит — только по Мишке. Коротко: «Во сколько привезёшь?» «Забираю в пять». Голос — ровный, чужой.
Ольга прислала сообщение — одно: «Ты разрушил семью из-за сумки. Мог бы простить. Все ошибаются». Я ответил: «Не из-за сумки. Из-за кредита на триста сорок тысяч, который я не брал. Это не ошибка, Оль. Это подделка».
Кредит плачу я. Каждый месяц. Семнадцать тысяч восемьсот. Из семидесяти восьми. Потому что он — на моё имя. Адвокат говорит — можно подать на Викторию в рамках раздела имущества. Разбираемся.
Рубашку я купил. Новую, белую, хлопок. Тысяча двести — в обычном магазине. Манжеты — ровные, чистые, без обтрёпанных краёв. Мелочь. Но первая рубашка за три года.
Мишка вчера сказал:
– Пап, красивая рубашка.
– Спасибо, Миш.
– Новая?
– Новая.
Он кивнул. И пошёл собирать рюкзак — завтра к маме.
Перегнул я? Или когда жена тайно вешает на тебя кредит в триста сорок тысяч ради сумки — ломбард и адвокат это ещё мягко?
Покорившее сердца: