– Я ухожу, – сказал Сергей и поставил сумку у двери.
Я стояла с тарелкой в руках. Борщ остывал. Дети делали уроки в комнате.
– К ней?
Он кивнул. Даже не стал врать. Четырнадцать лет брака – и кивок.
Её звали Вика. Тридцать два года, бухгалтер из его офиса. Молодая, как он говорил друзьям по телефону, когда думал, что я сплю. Я не спала. Три месяца не спала.
– А ипотека? – спросила я.
Он пожал плечами. Два миллиона восемьсот тысяч. Сорок семь тысяч каждый месяц. Ещё одиннадцать лет.
– Разберёмся, – сказал он.
Разберёмся. Это слово я запомнила.
Он надел ботинки. Взял сумку. Я смотрела на его спину и думала: четырнадцать лет. Две беременности. Ремонт своими руками. Ипотека, которую тянули вдвоём.
– Ключи, – сказала я.
Он обернулся.
– Что?
– Ключи от квартиры. Оставь.
Он достал из кармана связку. Положил на тумбочку. Дверь закрылась.
Даша вышла из комнаты.
– Мам, а папа куда?
– К другой тёте, – сказала я. – Жить.
Ей было одиннадцать. Она поняла.
Вечером я сняла со стен все его фотографии. Двадцать три штуки. Сложила в коробку. Убрала на антресоль. Руки не дрожали. Странно, но не дрожали.
В час ночи я открыла ноутбук и посчитала. Моя зарплата – сорок две тысячи. Платёж по ипотеке – сорок семь. Минус пять тысяч каждый месяц. Ещё дети. Ещё коммуналка. Ещё еда.
Утром у меня был первый платёж. Одной.
Первую неделю я не спала. Совсем. Ложилась в кровать, смотрела в потолок, считала. Сорок семь тысяч – платёж. Восемь тысяч – коммуналка. Пятнадцать – на еду. Три – на проезд. Итого: семьдесят три тысячи минимум. Зарплата – сорок две.
Минус тридцать одна тысяча каждый месяц. Откуда брать?
Я позвонила маме. Она живёт в Саратове, получает пенсию двенадцать тысяч.
– Доченька, может, продать квартиру?
Продать. Восемь лет ипотеки. Ремонт своими руками. Детская, которую мы красили вместе с Дашей.
– Нет, – сказала я. – Справлюсь.
На вторую неделю я вышла на первое собеседование. Уборщица в бизнес-центре. Три часа утром, до основной работы. Двадцать две тысячи в месяц.
Меня взяли.
***
Через два месяца я втянулась во второй работу. Три раза в неделю мыла полы в бизнес-центре. С шести до девяти утра. Потом бежала на основную. Вечером забирала детей.
Сергей звонил раз в неделю. Спрашивал, как дети. Ни разу не спросил про деньги.
Алименты он не платил. Мы не были официально в разводе – суд назначили через три месяца. Он говорил, что пока «устраивается» и скоро начнёт помогать.
Скоро – это сколько?
Месяц. Два. Три.
Я не считала дни. Я считала платежи. Март – сорок семь тысяч. Апрель – сорок семь. Май – сорок семь.
В июне он приехал к детям. Без предупреждения. Просто позвонил в дверь в субботу в десять утра.
Я открыла в халате. Не ждала никого.
– Привет, – сказал он. – Можно к детям?
На нём была новая кожаная куртка. Я узнала эту куртку – он хотел такую два года назад, но тогда было дорого. Восемьдесят тысяч. Тогда мы выбирали между курткой и новыми ботинками для Даши. Выбрали ботинки.
Теперь куртка была на нём.
– Пап! – Мишка выскочил из комнаты и повис у него на шее.
Даша не вышла. Я слышала, как она закрыла дверь в свою комнату. Щелчок замка.
Сергей сидел на кухне и рассказывал про свою новую жизнь. Вика сняла им квартиру. Хорошую, с видом на парк. Он теперь ходит в спортзал.
Я смотрела на его куртку и молчала.
– Как ты? – спросил он наконец.
– Работаю, – сказала я.
– Справляешься?
Справляюсь. Это слово я тоже запомнила.
– Детям нужна школьная форма, – сказала я. – На следующий год. И рюкзаки. И кроссовки.
Он кивнул.
– Сколько?
– Двадцать три тысячи. На двоих.
Он поморщился.
– Сейчас сложно. Может, попозже?
Я встала. Подошла к шкафу. Достала папку с квитанциями. Шесть штук. По сорок семь тысяч. Положила перед ним.
– Двести восемьдесят две тысячи, – сказала я. – За полгода. Одна.
Он смотрел на бумаги.
– Куртка красивая, – добавила я. – Сколько стоила? Восемьдесят? Этого хватило бы на форму и ещё осталось.
Он молчал.
– Переведёшь двадцать три тысячи. Сегодня. Или можешь не приезжать к детям.
Это было жёстко. Я знала. Но шесть месяцев без копейки – это было жёстче.
Он перевёл. В тот же вечер. И уехал.
Даша вышла из комнаты.
– Мам, ты крутая.
Я обняла её. Руки дрожали. Теперь дрожали.
***
Через месяц он привёл её.
Я открыла дверь – и увидела Вику. Она стояла за его спиной и улыбалась. Тридцать два года. Светлые волосы. Платье, которое стоит как мой месячный платёж.
– Я за вещами, – сказал Сергей. – Вика поможет упаковать.
Вика поможет. В моей квартире. За которую я плачу одна.
Они вошли. Вика огляделась. Потрогала обои в коридоре. Провела пальцем по косяку двери.
– Ремонт давно делали? – спросила она.
– Три года назад, – ответила я. – Вдвоём. Своими руками. Две недели отпуска.
Она кивнула. Прошла в комнату. Открыла шкаф. Начала доставать его вещи.
Я стояла в дверях и смотрела.
Потом она подошла к окну. Отодвинула штору. Посмотрела во двор.
– А вид неплохой, – сказала она Сергею. – Если ремонт сделать нормальный – можно хорошо сдавать.
Сдавать. Мою квартиру. За которую я плачу.
– Извини, – сказала я. – Ты кто?
Она обернулась.
– Я Вика.
– Я знаю, как тебя зовут. Я спрашиваю – ты кто? Чтобы мои шторы трогать и про ремонт рассуждать?
Сергей шагнул вперёд.
– Марина, не начинай.
– Не начинай? – я почувствовала, как сжимаются кулаки. – Восемь месяцев я плачу одна. Триста семьдесят шесть тысяч. Ты – ноль. А твоя... подруга приходит и оценивает, почём сдавать?
Вика выпрямилась.
– Это совместная собственность. Серёжа тоже имеет право.
Серёжа. Она назвала его Серёжа.
– Имеет право? – я сделала шаг к ней. – Право платить он тоже имеет. Но не пользуется. Вот квитанции, – я показала на папку на столе. – Восемь штук. Каждая – сорок семь тысяч. Каждая – моя подпись. Его подписи – ноль.
Сергей взял её за руку.
– Пойдём, Вик. Потом заберу.
– Вещи в коридоре, – сказала я. – Забирай сейчас. И ключей у тебя нет. Не забыл?
Они ушли. С двумя пакетами. Вика что-то сказала на лестнице – я не расслышала. Да и не хотела слышать.
Дверь закрылась. Я прислонилась к стене. Сердце колотилось так, что слышно было, наверное, на лестнице. Ноги дрожали. Я сползла на пол и сидела так минут пять. Или десять. Не знаю.
Восемь месяцев. Триста семьдесят шесть тысяч. Одна. А она пришла оценивать, почём сдавать мою квартиру. Мою.
Даша вышла из комнаты. Подошла, села рядом на пол.
– Мам, я всё слышала.
– И как тебе?
– Она мерзкая.
Я засмеялась. Первый раз за восемь месяцев – засмеялась по-настоящему.
Вечером мы заказали пиццу. Сидели втроём. Мишка смотрел мультики. Даша делала уроки. Я смотрела в окно и думала: год. Ещё год – и я найду третью работу. Ещё год – и закрою эту ипотеку.
Телефон звякнул. Сообщение от Сергея.
«Ты унизила Вику. Так нельзя».
Я не ответила. Удалила сообщение. И заблокировала его номер.
Детям я оставила свой старый телефон. С его номером. Захотят – позвонят сами.
***
Через год я нашла третью работу. Выходные. Продавец в цветочном магазине. Суббота и воскресенье, с девяти до шести.
Хозяйка, Татьяна Петровна, женщина лет пятидесяти. Посмотрела на мои руки – красные, потрескавшиеся от химии. На лицо – серое от недосыпа.
– Тяжело? – спросила она.
– Справляюсь, – ответила я.
Она кивнула. Поняла.
Мой график теперь выглядел так:
Будни: подъём в пять, уборка в бизнес-центре, основная работа, дети, уроки, сон в одиннадцать.
Выходные: подъём в семь, цветочный магазин, вечером – готовка на неделю.
Отдых: нет.
Выходных: нет.
Отпуска: нет.
Я не жаловалась. Кому жаловаться? Маме, которая живёт в другом городе и сама еле сводит концы с концами? Подругам, которые после развода как-то растворились?
Считала я только платежи. Каждый месяц – сорок семь тысяч. Плюс досрочное погашение – сколько получалось.
Январь: платёж плюс двенадцать тысяч досрочно.
Февраль: платёж плюс пятнадцать.
Март: платёж плюс восемь. Мишка болел, лекарства.
Апрель: платёж плюс двадцать. Хорошие чаевые в магазине.
Тело привыкло. Руки загрубели. Седая прядь появилась у виска – в тридцать шесть лет.
Сергей звонил детям раз в месяц. Приезжал – раз в три месяца. На час. С пустыми руками.
Алименты после развода суд назначил – тридцать процентов от официальной зарплаты. Официальная зарплата у него была восемнадцать тысяч. Остальное – «премии», которые в расчёт не входят.
Пять тысяч четыреста рублей в месяц.
На двоих детей.
Я не стала бороться. Энергия была нужна на другое.
Год прошёл. Остаток по ипотеке: два миллиона сто тысяч.
Ещё год. Остаток: миллион четыреста.
Ещё год. Остаток: шестьсот тысяч.
Руки болели. Спина болела. Но я видела цифру и знала – близко.
***
Последний платёж я делала в мае. Двадцать шестого числа. Два года и десять месяцев после того, как он ушёл.
В банке мне дали справку о закрытии кредита. Я держала эту бумагу и не могла поверить.
Два миллиона восемьсот тысяч.
Тридцать четыре месяца.
Одна.
Вечером я сидела на кухне и плакала. Первый раз за три года. Даша подошла, обняла.
– Мам, ты чего?
– Закрыла, – сказала я. – Всё. Квартира наша.
Она заплакала тоже. Мишка выглянул из комнаты, увидел нас, испугался.
– Что случилось?
– Ничего плохого, – сказала Даша. – Мама справилась.
Справилась. Это слово теперь было моим.
Через неделю раздался звонок в дверь.
Было воскресенье. Дети у мамы – она наконец приехала на месяц погостить. Я сидела одна, пила чай. Первое утро за три года, когда никуда не надо было бежать.
Звонок.
Я открыла.
Сергей.
Он выглядел плохо. Пиджак потёртый, тот самый, в котором женились. Глаза красные, с мешками. Похудел – щёки ввалились. Постарел лет на десять за эти три года.
– Можно войти?
Я помедлила. Потом отступила. Пропустила его на кухню. Налила чай. Привычка – машинально ставить вторую чашку. Четырнадцать лет привычки.
Он сидел и молчал. Вертел чашку в руках. Не пил.
– Вика меня выгнала, – сказал наконец.
Я ждала продолжения. Молча. Чай остывал.
– Три года я у неё жил. Сначала нормально было. Она молодая, весёлая. Говорила, что любит. Потом квартиру на себя оформила. Сказала – так надёжнее, вдруг что. Я согласился. Дурак.
Он замолчал. Отпил чай.
– А теперь?
– Теперь говорит: «Надоел. Или плати за комнату, или съезжай». Пятнадцать тысяч в месяц. За комнату. В той же квартире, где жил как муж.
Я не улыбнулась. Хотела – но не стала. Это было бы слишком мелко. Или нет?
– И что ты хочешь?
Он поднял глаза.
– Марин, может, пустишь пожить? На диване. Временно. Пока не встану на ноги.
Я встала. Подошла к шкафу. Достала папку. Ту самую, с квитанциями. Она стала толстой.
– Знаешь, сколько тут? – спросила я.
Он молчал.
– Тридцать четыре квитанции. Каждая – сорок семь тысяч. Плюс досрочные погашения. Миллион шестьсот девяносто две тысячи рублей. Это только ипотека. Без коммуналки, без еды, без детей.
Я положила папку перед ним.
– Твой вклад – ноль. Ноль рублей за три года. Алименты – смех. Пять тысяч в месяц на двоих детей.
Он смотрел на квитанции.
– Марин, я понимаю, что был неправ...
– Неправ? – я села напротив. – Ты ушёл. Оставил меня с ипотекой и двумя детьми. Три года я работала без выходных. Три работы. Видишь эту прядь? – я показала на седину. – Это от твоего «неправ».
– Но я же отец...
– Отец? – я наклонилась к нему. – Даша не хочет тебя видеть. Мишка спрашивает, почему папа не звонит. Ты отец?
Он молчал.
– Квартира моя, – сказала я. – Я её выплатила. Одна. Ты не дал ни рубля – ты не имеешь права даже на порог.
Он встал.
– Я думал, мы сможем нормально поговорить.
– Мы нормально поговорили. Я показала тебе цифры. Хочешь – проверь. Каждая квитанция с датой и подписью.
Он пошёл к двери. Остановился.
– А Вике уже тридцать пять, – сказал вдруг. – Не такая уж молодая.
– Это твои проблемы, – ответила я. – Не мои.
Дверь закрылась.
Я стояла в коридоре и слушала его шаги на лестнице. Он уходил. Снова. Но теперь – не от меня. Теперь я его выгоняла.
Руки не дрожали. Сердце билось ровно.
Я победила.
***
Прошло полгода.
Сергей так и снимает комнату у Вики. Пятнадцать тысяч в месяц – бывшей любовнице. Ирония, которую я не придумала бы специально.
Детям он звонит раз в два месяца. Даша не берёт трубку. Мишка разговаривает, но коротко. «Да, нормально. Да, учусь. Пока».
Я работаю на двух работах. Третью бросила. Теперь у меня есть выходные. И отпуск. Первый за три года.
Квартира – только моя. В документах – только моё имя. Никаких «совместно нажитых». Он не платил – он не претендует.
Иногда я думаю: может, надо было пустить? На диван, на месяц. Всё-таки отец детей. Всё-таки четырнадцать лет вместе.
А потом открываю папку с квитанциями. Тридцать четыре штуки. Миллион семьсот. И понимаю – нет.
Он выбрал Вику. Он выбрал новую жизнь. Он выбрал куртку за восемьдесят тысяч вместо школьной формы для детей.
Я выбрала ипотеку. Три работы. Седину в тридцать шесть.
И свою квартиру.
Надо было пустить его пожить? Или правильно сделала, что выставила?