– Жень, тут такое дело. Олег с Тамарой хотят приехать. Город посмотреть. На пять дней.
Костя стоял в дверях кухни, мял в руках полотенце. Он всегда мнёт что-нибудь, когда знает, что я скажу «нет». Полотенце, салфетку, край футболки. Семь лет в браке — я уже читаю его по рукам.
– На пять дней, – повторила я.
– Ну да. Они никогда у нас не были. Дети не видели Питер. Приедут, погуляют, уедут.
Олег — старший брат Кости. Жил в Саратове с женой Тамарой и двумя детьми. Кирюша — одиннадцать, Алёна — восемь. Мы виделись дважды: на нашей свадьбе и на похоронах Костиного деда. Оба раза Олег пил, Тамара жаловалась на жизнь, дети носились. Но это были короткие встречи. День-два. Переживаемо.
– Пять дней, – сказала я. – Не больше.
– Конечно! Олег сам сказал — заедут на пять дней и домой.
Я работала из дома. Дизайнер на удалёнке — звучит красиво, но по факту это значило, что моё рабочее место находилось в двух метрах от гостевой комнаты. Тишина мне нужна была как воздух. Ипотека — сорок семь тысяч в месяц — висела на мне. Квартира оформлена на меня. Платила я. Костя зарабатывал меньше, его зарплата уходила на еду, машину и коммуналку.
Это важно. Запомните: квартира — моя. Ипотека — моя. Это потом сыграет роль.
Олег с семьёй приехал в субботу утром. Четыре чемодана. Не сумки — чемодана. Большие, на колёсиках, набитые под завязку. На пять дней — четыре чемодана.
Я тогда подумала, но промолчала.
Олег вошёл первым. Крупный мужик, широкий в плечах, в засаленной бейсболке, которую не снял даже в прихожей. Обнял Костю, хлопнул по спине, оглядел коридор.
– Ну, нормально устроились! Сколько метров?
А вот как один муж ответил на упреки тещи: Теща заявила, что я «не мужик». Я ответил: «Зато я единственный в этой семье, кто не живет
– Семьдесят два, – ответил Костя.
– Жить можно.
Тамара прошла мимо меня, бросив «привет», и пошла смотреть комнаты. В уличных кроссовках. По моему свежевымытому полу. Я только утром протёрла — привычка перед гостями.
Кирюша и Алёна ворвались как торнадо. Рюкзаки полетели на пол. Кирюша тут же включил телевизор и врубил громкость на двадцать. В нашей квартире мы обычно слушали на восьми.
Я помогла занести чемоданы в гостевую. Расставила полотенца. Показала, где ванная. Сделала всё, что делает нормальная хозяйка.
А потом села за свой рабочий стол, надела наушники и попыталась работать. Через стену Кирюша стрелял в каких-то монстров, и даже через наушники с шумоподавлением я слышала каждый выстрел.
Вечером я поговорила с Олегом и Тамарой. Спокойно, вежливо. Объяснила: я работаю из дома, мне нужна тишина с десяти утра до шести вечера. Обувь, пожалуйста, снимайте в прихожей. И посуду за собой — в посудомойку, она простая, я покажу как.
Олег засмеялся. Искренне, от души.
– Ты чё, Жень, казарму устроила? Мы же родня! Расслабься.
Тамара не сказала ничего. Просто посмотрела на меня долгим взглядом и отпила чай из моей любимой кружки.
Пять дней прошли. Гости не уехали.
На шестое утро я спустилась на кухню. Тамара жарила блины. Моя мука, мои яйца, моё молоко, моя сковородка. Олег сидел в моём рабочем кресле, листал телефон.
– Олег, – сказала я. – Вы же сегодня уезжаете?
Кстати, о родственниках мужа — вот история похлеще: Родственники мужа приехали "на шашлыки" с пустыми руками.
Он поднял глаза.
– Мы ещё пару дней побудем, ладно? Дети не всё посмотрели. Эрмитаж, то-сё.
– Пару дней, – повторила я.
– Ну, до выходных. Костя не против.
Я посмотрела на Костю. Он стоял у холодильника, мял край полотенца.
– Ну, пару дней, – сказал он, не глядя мне в глаза. – Ничего же страшного.
На двенадцатый день я перестала считать дни. Нет, вру. Я считала очень точно. Именно на двенадцатый всё стало предметно.
Тамара разлила вино на наш диван. Новый, купленный в октябре. Восемьдесят девять тысяч рублей. Ткань светло-серая, мы выбирали её два месяца, сравнивали образцы, ездили в шоурум три раза. Красное полусладкое впиталось мгновенно. Тамара промокнула пятно кухонным полотенцем — моим кухонным полотенцем — и сказала:
– Ой, ну бывает. Содой потри, выйдет.
Содой. Красное вино на светло-сером велюре. Содой.
Я вызвала химчистку. Две тысячи восемьсот за выезд. Пятно побледнело, но не ушло. Мастер покачал головой: «Тут только перетяжка поможет. Тысяч пятнадцать».
За двенадцать дней продукты сожрали на тридцать восемь тысяч рублей. Я знаю точно, потому что веду бюджет. Обычно мы с Костей тратим на еду двадцать две тысячи в месяц на двоих. Теперь шестеро — и Олег ел за троих. Без преувеличения. Мясо, сыр, фрукты — всё улетало за день. Тамара готовила по три раза, оставляя за собой гору немытой посуды. Посудомойку она так и не освоила. «У нас дома такой нет, я не привыкла».
На восьмой день я сорвала дедлайн. Проект для мебельной компании — дизайн каталога. Шестьдесят пять тысяч рублей. Кирюша врубал мультики в гостиной, Алёна визжала, Олег разговаривал по телефону на кухне так, будто связь работала только на крике. Я сидела в наушниках, пыталась чертить макет и не могла сосредоточиться. Заказчик написал: «Женя, мы договаривались на вторник. Передаём другому исполнителю».
Шестьдесят пять тысяч. Ушли. Потому что в моей квартире чужой ребёнок смотрел мультики на громкости двадцать.
На десятый день я сказала Олегу прямо.
– Олег, вы обещали пять дней. Прошло двенадцать. Когда вы уезжаете?
Он откинулся на стуле. На моём рабочем стуле, который он присвоил с первого дня.
– Чё ты гонишь, Жень? Мы же родня. Костя нас пригласил.
– Костя пригласил на пять дней.
– Ну, задержались. Бывает. Ты чё, нас на улицу выгонишь?
Тамара вышла из ванной. В моём халате. Белый, махровый, я купила его себе на день рождения.
– Женя, ну что ты нервничаешь? Мы же ничего плохого не делаем. Костя сказал — живите, сколько нужно.
Я повернулась к Косте. Он стоял в дверях. Мял. Край. Полотенца.
– Ты так сказал?
– Ну я сказал, что пусть не торопятся. Жень, ну куда им ехать? У Олега там работы нет, он как раз ищет тут вакансии.
Ищет вакансии. Тут. В Питере. Значит, они не «город смотреть» приехали. Они переезжать собрались. В мою квартиру. За мой счёт.
Я вышла из комнаты. Закрыла за собой дверь ванной. Включила воду и стояла, пока руки не перестали трястись. Потом вытерла лицо и вышла. Спрашивать Тамару про обратные билеты.
– Тамар, а билеты обратные у вас на когда?
Она замерла. Рука с облупившимся лаком зависла над чайником.
– Ну мы пока не покупали. Билеты-то дорогие, мы ждём скидку.
Скидку. Двадцать третий день их пребывания ещё не наступил, но я уже знала — они не уедут сами. Не уедут, пока их не выгонят.
А Костя не выгонит. Потому что это же брат.
На восемнадцатый день Кирюша разбил мой рабочий монитор.
Я зашла в комнату и увидела: экран лежит на полу, по диагонали — трещина. Кирюша стоял рядом с игровым джойстиком, который принёс из своей сумки. Провод от джойстика зацепился за подставку монитора.
Тридцать две тысячи рублей. Это был не просто монитор — это был мой рабочий инструмент. Калиброванная цветопередача, я его выбирала полгода. Без него я физически не могла работать.
– Он случайно! – Тамара встала в дверях. – Ребёнок же! Что ты на него так смотришь?
– Тамара, этот монитор стоит тридцать две тысячи. Это мой рабочий инструмент. Без него я не могу принимать заказы.
– Ну бывает. Детям свойственно ронять вещи. Не надо было технику без присмотра оставлять.
Не надо было. Технику. Без присмотра. В моей собственной квартире. На моём рабочем столе. Я виновата, что не заперла монитор в сейф от чужого ребёнка, который в этой квартире живёт уже восемнадцать дней вместо пяти.
Олег появился из кухни с бутербродом.
– Жень, ну не кипятись. Купишь новый. Ты же зарабатываешь нормально.
Я зарабатывала нормально. Когда могла работать. Семь рабочих дней из последних двенадцати я провела вхолостую. Семь дней, когда я не могла сосредоточиться, потому что в квартире стоял постоянный шум. А теперь и монитор разбит.
Я вышла на балкон. Март в Питере — холодный, влажный. Стояла без куртки и чувствовала, как ледяной воздух заполняет лёгкие. Внизу во дворе сосед выгуливал собаку. Обычная жизнь обычных людей, у которых в квартире не живут четверо чужих людей третью неделю подряд.
Потом я вернулась внутрь. И услышала голос Тамары. Она разговаривала по телефону в гостевой — дверь была приоткрыта.
– Нет, ну нормально тут. Квартира бесплатная, город нравится. Олег вакансии смотрит. Мы тут надолго, Свет, чё ехать-то обратно? Тут Костя брат, не выгонит. А жена его — ну, покипятится и перестанет. Баба нервная, но терпит.
Баба нервная, но терпит.
Я стояла в коридоре, и эта фраза вошла в меня как заноза. Не злость — хуже. Осознание. Чёткое, холодное. Они не гости. Они заселились. Они знают, что я терплю, и пользуются этим. И уезжать не собираются.
Я дождалась ужина. Все сидели за столом. Олег ел борщ — мой борщ, из моих продуктов, сваренный Тамарой в моей кастрюле.
– Тамара, – сказала я. – Я слышала твой разговор. «Тут надолго, квартира бесплатная».
Тамара замерла. Ложка зависла над тарелкой.
– Ты подслушиваешь?
– Дверь была открыта. Я шла мимо. И ещё: «Баба нервная, но терпит». Это ты про меня.
Тишина. Олег перестал жевать. Костя смотрел в тарелку.
– Вы не гости, – продолжила я. – Вы заселились. Без приглашения, без сроков, без оплаты. Олег — монитор стоит тридцать две тысячи. Я жду перевод.
Олег швырнул ложку на стол. Борщ брызнул на скатерть.
– Ты подслушиваешь?! Костя, угомони свою жену! Она совсем оборзела!
Костя молчал. Смотрел в тарелку. Мял под столом край салфетки — я не видела, но знала.
– Костя, – Олег повернулся к брату. – Ты что, позволяешь ей так с нами разговаривать? Мы же твоя семья!
– Жень, – Костя поднял глаза. – Может, не сейчас?
Не сейчас. Не при детях. Не при Олеге. Не в эту минуту. Всегда — «не сейчас». Пять дней превращаются в двенадцать, двенадцать — в восемнадцать, а «не сейчас» — в «никогда».
Олег встал.
– Мы никуда не уезжаем. Костя нас пригласил. Это и его квартира тоже.
– Нет, – сказала я. – Квартира оформлена на меня. Ипотека на мне. Каждый месяц я плачу сорок семь тысяч за эти стены. Вы тут живёте бесплатно уже восемнадцать дней.
– Ну ты и жадная, – Тамара покачала головой. – Родню деньгами считаешь.
Я не стала отвечать. Встала и ушла на кухню. Вымыла за собой тарелку. Руки были спокойные. Голова — ясная. Как будто кто-то внутри меня наконец принял решение.
Вечером сказала Косте:
– Либо ты их просишь уехать завтра, либо я решу это сама.
– Жень, я не могу. Это мой брат.
– Это моя квартира.
Он отвернулся. Полотенце в его руках было скручено в жгут.
– Дай мне ещё пару дней. Я поговорю с ним.
Пару дней. Опять.
На двадцать третий день Олег привёл друга.
Я не знаю, где он нашёл его за три недели в чужом городе, но в десять вечера в моей прихожей стоял незнакомый мужик в кожаной куртке, с пакетом пива и колонкой.
– Это Руслан, – сказал Олег. – Мой корешь, тут живёт. Мы пивка попьём, ты не против?
Я была против. Я была очень против. Но Олег уже прошёл с Русланом на балкон, открыл пиво, включил колонку. Какой-то шансон. На полную.
Одиннадцатый час вечера. Вторник. Я не спала двое суток — горящий проект на новом мониторе, который купила за свои деньги, потому что Олег не перевёл ни рубля за разбитый. Костя уехал в командировку в Москву, вернётся через два дня.
Кирюша и Алёна бегали по коридору. Тамара красила ногти в гостиной перед телевизором — громкость восемнадцать. С балкона несло табаком и пивом.
Я вышла на балкон.
– Олег, одиннадцатый час. Я работаю. Соседи спят. Выключи музыку и попроси Руслана уйти.
Олег посмотрел на меня. Снизу вверх — он сидел в пластиковом кресле, которое притащил откуда-то из подъезда.
– Расслабься, Жень. Это и Костина квартира тоже. Он бы не стал гнать.
– Кости нет. Я тебя прошу.
– А я тебе говорю — расслабься. Чё ты как не родная?
Руслан хмыкнул. Отхлебнул пива. Окурок полетел вниз — на чужой подоконник этажом ниже.
Я вернулась в квартиру. Закрыла балконную дверь. Стояла в коридоре и слушала: шансон с балкона, мультики из гостиной, визг Алёны из кухни, хлопанье дверей.
Двадцать три дня. Тридцать восемь тысяч на еду. Тридцать две тысячи за монитор. Шестьдесят пять тысяч потерянный заказ. Диван за восемьдесят девять. Коммуналка выросла вдвое. Семь рабочих дней потеряно. И незнакомый мужик курит на моём балконе в одиннадцатом часу ночи.
Пальцы сами нашли телефон. Набрали номер. Три гудка.
– Полиция, дежурная часть.
– Добрый вечер. Меня зовут Евгения Маркова. Я хозяйка квартиры по адресу Народная, двадцать три, квартира сто восемнадцать. В моей квартире находятся посторонние, которые отказываются уходить. Я прошу помощи.
– Посторонние? Сколько человек?
– Пятеро. Четверо — родственники мужа, которые приехали на пять дней и живут двадцать три. И пятый — вообще незнакомый человек, которого они привели без моего согласия.
– Угроза вашей безопасности есть?
– Прямой — нет. Но я не могу находиться в собственной квартире. Они отказываются уходить. Квартира оформлена на меня, документы покажу.
– Ждите, наряд выедет.
Я положила трубку. Руки не дрожали. Сердце билось ровно. Как будто двадцать три дня вся тревога копилась, а теперь — отпустило. Решение принято. Всё, что дальше — последствия. Но сам момент выбора уже случился.
Через двадцать минут позвонили в дверь. Два сотрудника, молодые, серьёзные. Я открыла, показала паспорт и свидетельство о регистрации права.
– Вот мои документы. Квартира оформлена на меня. Ипотечный договор тоже на моё имя.
Они прошли внутрь. Олег вышел с балкона с бутылкой в руке. Увидел форму — бутылка дёрнулась, пиво плеснуло на пол.
– Это чё?
– Вы проживаете по данному адресу? – спросил один из полицейских.
– Я в гостях у брата!
– Хозяйка квартиры просит вас покинуть помещение.
– Да она спятила! Костя! – Олег обернулся и вспомнил, что Кости нет. – Это квартира моего брата тоже!
– Право собственности оформлено на Маркову Евгению Андреевну, – сказал второй полицейский, глядя в мои документы. – Хозяйка просит вас уйти.
Тамара выскочила из гостиной. Глаза круглые, ногти ещё не высохли — лак отпечатался на дверном косяке.
– Вы с ума сошли! Мы — семья! У нас тут дети!
– Мы не задерживаем вас, – ответил полицейский спокойно. – Мы просим вас покинуть квартиру по просьбе собственника. Если не уйдёте добровольно, будем составлять протокол.
Олег стоял посреди коридора. Бейсболка сбилась набок. Лицо красное. Он посмотрел на меня — и в его взгляде я прочитала всё: злость, непонимание и что-то похожее на страх.
– Ты за это ответишь, – сказал он тихо. – Костя узнает.
– Костя знает, что вы тут двадцать три дня вместо пяти, – ответила я. – И что вы не собирались уезжать. Собирайте вещи.
Тамара плакала. Кирюша и Алёна жались к ней — испуганные, сонные. Мне стало их жалко. По-настоящему. Дети ни в чём не виноваты. Они не просились в мою квартиру и не решали, сколько здесь жить.
Но я не могла остановиться. Потому что если сейчас скажу «ладно, оставайтесь» — они не уедут никогда.
Они собрали вещи за сорок минут. Четыре чемодана. Столько же, сколько привезли. Олег вынес их молча, не глядя на меня. Тамара в дверях обернулась.
– Ты ещё пожалеешь, – прошипела она. – Мы Косте всё расскажем.
Дверь закрылась.
Руслан ушёл первым — ещё до того, как полицейские зашли на балкон. Растворился, будто его и не было. Только пустые банки остались и три окурка на плитке.
Полицейские попрощались. Один — тот, что помоложе — задержался в дверях.
– Бывает, – сказал он. – Вы правильно позвонили. Ночь, чужие люди, дети. Лучше так, чем до скандала.
Я закрыла дверь. Повернула замок. Прислонилась спиной и съехала на пол.
Тишина. Впервые за двадцать три дня — тишина. Ни мультиков, ни шансона, ни визга, ни хлопанья дверей. Только холодильник гудел. Мой холодильник. В моей квартире.
Я сидела на полу в коридоре и не чувствовала ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, гулкую — как эта квартира, из которой только что ушли пять человек.
Потом встала. Прошла по комнатам. В гостевой — смятые простыни, фантики под кроватью, пятно от сока на ковре. На кухне — грязная посуда в раковине. На балконе — пивные банки и пепел. В ванной — мой белый халат, скомканный на полу. Мокрый.
Я начала убирать. Методично, комната за комнатой. Стирала, мыла, выбрасывала. В три часа ночи квартира была чистой. Я упала на диван — тот самый, с пятном от вина, которое так и не отмылось — и уснула.
Прошло три недели. Олег с Тамарой уехали в тот же вечер — ночевали на вокзале, утром сели на поезд. Это мне потом рассказал Костя.
Костя вернулся из командировки через два дня, узнал — и не разговаривал со мной двое суток. Ходил мимо, молчал. Спал в гостиной. На третий день сказал:
– Ты унизила моего брата. При детях. При чужих людях в форме.
Я ответила:
– Твой брат двадцать три дня унижал меня в моей квартире. Он разбил мой монитор, его жена испортила мой диван, я потеряла заказ и семь рабочих дней. А ты не смог сказать ему «уезжай».
Он промолчал. Ушёл в гостиную. Дверь не хлопнул — прикрыл тихо.
Свекровь звонит каждый день. То плачет — «как ты могла, это же семья!». То кричит — «ты разрушила братьев!». Я не беру трубку. Костя берёт. Разговаривает в другой комнате.
Олег выложил пост в соцсетях. Длинный, на полэкрана. Про «жену брата, которая вызвала ментов на родных детей». Двести четырнадцать комментариев. Половина — «какой ужас, бедные дети». Вторая половина — «а чего вы двадцать три дня сидели, совести нет?»
Костя спит в гостиной. Уже вторую неделю. Мы разговариваем по делу: кто платит за свет, кто покупает продукты. Как соседи. Как бывшие соседи.
Пятно на диване я закрыла подушкой. Новый монитор купила за свои. За разбитый Олег так и не перевёл ни копейки.
Каждый вечер я сижу на кухне одна. Тихо. Чисто. Никто не бегает, не орёт, не хозяйничает. Квартира снова моя. Но иногда мне кажется, что я заплатила за эту тишину слишком дорого.
Перегнула я с полицией? Или двадцать три дня — это уже не гости, а оккупация?
Другие читают прямо сейчас: