Часть 1
Звонок раздался в восемь утра, когда Ирина Сергеевна Ковалёва наливала себе второй кофе. Незнакомый номер. Она нажала на зелёную кнопку, зажав телефон плечом.
— Ирина Сергеевна? Глеб Андреевич Морозов, нотариус. Вас касается наследственное дело.
Ирина замерла с чашкой в руке. Кофе плеснулся на стол.
— Какое дело?
— Ваш отец, Сергей Николаевич Ковалёв, ушёл из жизни четвёртого марта. Оставил завещание.
Она поставила чашку. Вытерла лужицу салфеткой. Тщательно, круговыми движениями. Потом сказала ровно:
— Понятно. Когда приходить?
— Завтра, четырнадцать ноль-ноль. Адрес отправлю сообщением.
Ирина положила трубку. Посмотрела в окно — за стеклом плыл серый московский март, мокрый снег таял на асфальте. Она подняла чашку, сделала глоток. Кофе был горьким и остывшим.
Пятнадцать лет. Пятнадцать лет она не произносила словосочетание "мой отец". Не вспоминала его лица. Вычеркнула, как неудачную страницу из черновика.
Теперь он ушёл. И, видимо, вспомнил про неё перед уходом.
— Мам, ты чего бледная?
Вика вышла из комнаты в старой толстовке с логотипом группы, которую Ирина терпеть не могла. Семнадцать лет, светлые волосы растрепаны, веснушки на носу. Слишком похожа на отца Ирины, хотя никогда его не видела.
— Ничего. Иди завтракай.
— У тебя голос странный.
— Вика, пожалуйста.
Девушка пожала плечами и пошла к холодильнику. Ирина проводила её взглядом. Не сказала ничего. Не сейчас.
***
Офис нотариуса находился в старом доме на Таганке. Ирина поднялась по скрипучей лестнице, толкнула дверь с табличкой "Морозов Г.А., нотариальная контора".
В приёмной уже сидела пожилая женщина. Полная, седая, в очках с толстой оправой. Она подняла голову и ахнула:
— Ира? Ирочка?
Ирина остановилась. Узнала не сразу, потом вспомнила.
— Тётя Зоя?
— Ты совсем не изменилась. Ну разве что ... — Зоя потянулась, чтобы коснуться волос Ирины, но та отступила.
— Здравствуйте.
Зоя Николаевна опустила руку. Очки блеснули в тусклом свете лампы.
— Серёжа очень хотел, чтобы ты приехала. Очень.
— Пятнадцать лет молчал. А теперь захотел.
— Ира, он менялся. Если бы ты знала...
Дверь кабинета отворилась. Нотариус, мужчина лет пятидесяти в строгом костюме, кивнул им:
— Прошу.
Глеб Андреевич устроился за столом, надел очки, открыл папку.
— Завещание Сергея Николаевича Ковалёва. — Голос сухой, привычный к таким сценам. — Цитирую: "Всё моё имущество, включая квартиру в городе Тверь по адресу улица Вагжанова, дом двенадцать, квартира сорок три, а также денежные средства на счетах, я завещаю дочери Ирине Сергеевне Ковалёвой".
Ирина выдохнула. Было что оставить. Квартира в Твери — это хорошо. Можно продать, закрыть долги. У неё их хватало.
—Однако, продолжил нотариус, есть условие.
Она подняла взгляд.
— Какое?
— Цитирую дальше: "При условии, что Ирина приедет на прощание и проведёт три дня в моём доме. Если она не приедет в течение недели после оглашения завещания, всё имущество переходит к моей сестре, Зое Николаевне Крыловой".
Ирина резко повернулась к Зое. Та смотрела в пол.
— Это шутка?
— Нет, — тихо сказала Зоя. — Это его последняя просьба.
Ирина встала. Нервно крутила кольцо на пальце — старое обручальное, хотя брак давно распался. Привычка.
— Он меня шантажирует? Даже после... после того, как его не стало?
Нотариус молчал. Зоя подняла голову:
— Ира, он просто хотел, чтобы ты увидела. Увидела, как он жил последние годы. Он изменился.
— Поздно меняться.
Ирина схватила сумку, развернулась к двери.
— Ирина Сергеевна, — окликнул нотариус. — У вас неделя. До тринадцатого марта.
Она не ответила. Вышла, хлопнув дверью.
***
Вечером Ирина сидела на кухне с бокалом вина. Перед ней лежал лист бумаги — она считала долги. Кредит на машину. Долг по квартире. Старые счета. Цифры складывались в неприятную сумму.
Квартира в Твери могла решить проблему. Если продать быстро, по рынку, выйдет около трёх миллионов. Этого хватит.
— Мам, можно войти?
Вика заглянула в кухню. Ирина поспешно перевернула лист.
— Что хотела?
— Просто поговорить. Ты какая-то... странная с утра.
— Устала. Работы много.
Девушка присела на стул. Золотистые волосы упали на плечи.
— Врёшь плохо, мам. Что случилось?
Ирина отпила вина. Потом сказала:
— Твой дедушка ушёл из жизни.
Вика замерла.
— Какой дедушка? Я думала, у меня его нет.
— Был. Мой отец. Я с ним не общалась, ты знаешь.
— А почему?
Ирина усмехнулась.
— Потому что он был чудовищем. Пил. Бил мою мать. Орал на меня. В четырнадцать лет я ушла из дома и больше не возвращалась. Вот почему.
Вика молчала. Потом спросила тихо:
— И что теперь?
— Теперь он оставил мне квартиру. С условием — я должна приехать в Тверь и провести там три дня.
— И ты поедешь?
Ирина посмотрела на дочь. На её веснушчатое лицо, серьёзное и взрослое не по годам.
— Не знаю.
— Мам, если квартира нужна...
— Не в квартире дело.
— Тогда в чём?
Ирина допила вино. Встала, подошла к окну. За стеклом мигали огни Москвы.
— В том, что он не заслужил. Он не заслужил моего прощения. Даже посмертно.
Вика не ответила. Ирина услышала, как скрипнул стул — дочь ушла.
***
Утром Ирина проснулась с решением. Она поедет. Не ради отца — ради себя. Ради денег, которые закроют долги. Три дня — это немного. Она переживёт.
Забронировала билет на вечерний поезд. Написала Зое: "Приеду седьмого вечером. Встретите?"
Ответ пришёл через минуту: "Встречу, Ирочка. Спасибо".
Ирина поморщилась. Не надо её благодарить. Она едет не за прощением.
Вечером, собирая сумку, она услышала шаги в коридоре. Вика стояла в дверях с рюкзаком.
— Ты куда?
— С тобой.
— Вика, нет.
— Мам, я хочу увидеть, где он жил. Это же мой дедушка. Даже если ты его ненавидишь — он мой дедушка.
Ирина сжала тонкие пальцы. Кольцо врезалось в кожу.
— Ты не поймёшь.
— Попробую.
Они смотрели друг на друга. Потом Ирина выдохнула:
— Ладно. Но слушаешься меня. И никаких вопросов.
Вика кивнула.
***
Поезд прибыл в Тверь в девять вечера. На перроне их встречала Зоя в толстом пальто и вязаной шапке. Она ахнула, увидев Вику:
— Боже, какая красавица! Ты внучка, да?
— Виктория.
— Зоя. Тётя Зоя. — Она обняла девушку, потом повернулась к Ирине. — Я на машине. Поехали?
По дороге Зоя говорила без умолку. Рассказывала про город, про соседей, про погоду. Ирина смотрела в окно. Тверь не изменилась — те же серые дома, те же покосившиеся заборы, тот же запах реки и старых труб.
Когда свернули на улицу Вагжанова, сердце дрогнуло. Этот дом. Пятый этаж. Окна тёмные.
— Вот мы и приехали, — Зоя заглушила двигатель. — Ключи у меня. Я всё приготовила — постель свежая, в холодильнике еда.
Ирина взяла сумку и вышла. Вика последовала за ней.
Подъезд пах затхлостью и сыростью. Лифт не работал. Они поднялись по лестнице — ступени скрипели под ногами. Зоя отперла дверь квартиры сорок три.
Щёлкнул выключатель. Свет залил прихожую.
Ирина вошла и замерла.
Квартира была маленькой. Однокомнатная. Узкая прихожая, крошечная кухня, одна комната.
— Тётя Зоя, — Ирина обернулась. — А где... где наша старая квартира? Трёшка на Советской?
Зоя вздохнула.
— Он продал её, Ирочка. Пять лет назад. Купил эту маленькую однушку вместо той. Здесь и жил последние годы.
Ирина ощутила холод в груди.
— Продал? Зачем?
— Потом узнаешь. Он всё объяснил. В дневниках.
— Я оставлю вас, — сказала Зоя, Если что нужно, звоните. Я рядом, на Советской.
— Спасибо, — Ирина услышала свой голос как будто со стороны.
Зоя ушла. Дверь закрылась. Вика сбросила рюкзак.
— Мам, тут жутковато.
— Ложись спать. Завтра разберёмся.
Но спать Ирина не могла. Она бродила по квартире, включая свет в комнатах. Кухня — маленькая, стол у окна. Гостиная — диван, старый телевизор, шкаф с книгами. Спальня — кровать, тумбочка, фотография на стене.
Ирина подошла ближе. Фотография была старая, выцветшая. На ней — она сама, лет одиннадцати, и отец. Они стоят на берегу реки, улыбаются. Она помнила тот день. Отец учил её плавать. А потом они развели костер и пекли картошку...
Это было до того, как он начал пить.
Ирина отвернулась. Пошла обратно в гостиную. На столе лежала стопка тетрадей. Она взяла верхнюю. На обложке аккуратным почерком: "Дневник. 2015 год".
Открыла наугад.
"15 марта 2015. Сегодня не пил. Четвёртый день. Зоя говорит — молодец. Но я знаю, что это пока ничего. Ира меня не простит. И правильно сделает. Я не заслужил прощения. Но я попробую измениться. Хотя бы для себя".
Ирина захлопнула тетрадь. Сердце билось быстро. Она посмотрела на стопку — там было ещё девять. Десять лет записей.
— Мам, ты не спишь?
Вика стояла в дверях в пижаме.
— Не могу уснуть.
— Что это?
— Дневники. Отца.
Вика подошла, взяла одну из тетрадей.
— Можно почитать?
— Не знаю, — Ирина потерла лоб. — Не знаю, хочу ли я это читать.
— Мам, а вдруг там что-то важное?
Ирина посмотрела на дочь. Потом кивнула.
— Ладно. Почитаем.
Они читали до трёх ночи. Вика, вслух. Ирина, молча, глядя в одну точку.
Записи начинались в 2015 году. Отец бросил пить, пошёл к психологу, устроился на работу сторожем. Строки были короткие, скупые. "Сегодня не пил. Сегодня не сорвался. Сегодня думал об Ире".
В 2016 он написал ей письмо. Не отправил — вложил в дневник. Ирина развернула пожелтевший листок.
"Ирочка. Я не прошу тебя вернуться. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы ты знала: я понял, каким чудовищем был. Я разрушил нашу семью. Я разрушил твою жизнь. Мне стыдно. Мне больно. Но я меняюсь. Я стал другим. Если когда-нибудь ты захочешь увидеть меня — я буду ждать. Твой отец".
Вика читала тихо, почти шёпотом. Ирина молчала. Она чувствовала, как холод разливается в груди. Нет. Она не поверит. Это просто слова.
— Мам, смотри, тут фотография, — Вика вытащила из дневника снимок.
На фото — пожилой мужчина с седыми волосами. Худой, осунувшийся, но глаза добрые. Он стоит у книжного шкафа, улыбается.
— Это он?
Ирина взяла фотографию. Посмотрела. Узнала. Отец. Но совсем не тот, которого она помнила.
— Да. Это он.
Вика листала дальше.
— Тут про меня! Слушай: "2018 год. Зоя показала мне фотографию внучки. Её зовут Вика. Она похожа на Иру в детстве. Я никогда не увижу её. Но я рад, что она есть".
Ирина закрыла глаза.
— Хватит. Спать.
— Но мам...
— Спать, Вика.
Девушка вздохнула, но послушалась. Ушла в спальню. Ирина осталась одна.
Она смотрела на стопку тетрадей. Десять лет. Десять лет он менялся. А она не знала.
Нет. Она не хотела знать.
Утром Ирина проснулась от запаха кофе. Вика стояла на кухне у плиты.
— Доброе утро. Я нашла кофе в шкафу. Правда, старый, но пить можно.
Ирина села за стол. Приняла чашку.
— Спасибо.
— Мам, я тут подумала... — Вика села напротив. — Может, сходим к тёте Зое? Она же многое знает про деда.
— Зачем?
— Ну... чтобы понять. Каким он был последние годы.
Ирина отпила кофе. Горький, крепкий.
— Ладно. Сходим.
Зоя жила в двух кварталах, на Советской улице. Встретила их в халате и тапочках, пахнущих нафталином.
— Проходите, проходите! Я как раз пироги пекла.
Кухня была маленькая, уютная. На столе — пироги с капустой, чай в больших кружках. Зоя налила им чаю.
— Ну что, Ирочка, читала дневники?
— Читала.
— И как?
Ирина пожала плечами.
— Не знаю, что и думать.
Зоя вздохнула. Очки сползли на нос, она поправила их.
— Серёжа правда изменился. Я видела. Он бросил пить в две тысячи пятнадцатом. Больше ни капли. Устроился сторожем, потом на завод. Работал честно. Ходил к психологу три года подряд.
— Психологу?
— Да. Говорил, что без этого не справится. Ему помогло. Он стал... спокойным. Добрым даже. Соседи его уважали.
Вика спросила:
— А почему он не нашёл маму? Не позвонил?
Зоя посмотрела на Ирину.
— Он искал. Я знаю. Но Ира сменила фамилию после замужества, номер телефона. Он не хотел навязываться. Боялся, что ты его прогонишь.
— Я бы прогнала, — тихо сказала Ирина.
— Вот он и знал.
Молчали. Зоя резала пирог, раскладывала по тарелкам.
— Ирочка, я понимаю, тебе тяжело. Но Серёжа последние пять лет мечтал тебя увидеть. Он собирал всё, что касалось тебя. Письма писал — не отправлял. Фотографии хранил. Ты была для него... светом. Даже когда ты его ненавидела.
Ирина сжала кружку. Горячая, обжигала ладони.
— Тётя Зоя, а что с нашей квартирой? С наследством?
Зоя опустила взгляд.
— Квартиры больше нет, Ира.
— Что?
— Серёжа продал её пять лет назад. В две тысячи двадцать первом. Купил однушку дешевле, а разницу... — Зоя замолчала.
Ирина встала. Стул скрипнул.
— Разницу куда?
— Я не знаю. Он не говорил.
— Как не знаете?! Это же завещание! Квартира!
— Ира, успокойся...
— Вы меня обманули! Все обманули! — Ирина схватила сумку. — Вика, пошли.
— Мам, подожди...
— Пошли, я сказала!
Она вылетела из квартиры. Спустилась по лестнице, вышла на улицу. Холодный ветер ударил в лицо. Ирина шла быстро, не оборачиваясь.
Вот, так. Наследства нет. Квартира продана. Три дня в этом проклятом городе — зря. Отец обманул её даже после ухода.
— Мам, стой!
Вика догнала её, схватила за руку.
— Отпусти.
— Нет. Мам, послушай. Может, деньги где-то ещё? Может, он их отложил?
— Какая разница! — Ирина развернулась к дочери. — Он просто хотел, чтобы я приехала. Притянул за волосы. Квартирой, которой нет!
— Но он же изменился...
— Мне плевать! Слышишь? Плевать, изменился он или нет! Он не имел права!
Вика молчала. Потом тихо сказала:
— Право прощения не надо заслуживать, мам. Его просто дают.
Ирина замерла. Посмотрела на дочь. На её серьёзное лицо, мокрые от слёз глаза.
— Ты не понимаешь.
— Понимаю. Просто ты не хочешь прощать. Потому что боишься.
— Боюсь чего?
— Что если простишь — признаешь, что потеряла время. Пятнадцать лет. Когда он был другим.
Ирина отступила. Слова дочери впились в неё, как иглы.
— Заткнись, Вика.
— Нет.
— Я сказала — заткнись!
Девушка вздрогнула. Отвернулась. Пошла прочь.
***
Ирина стояла посреди улицы. Ветер трепал волосы, прядь, где блестели ниточки первой седины, упала на лицо. Она смахнула её, вытерла глаза.
Господи. Что она делает?
Вернулись в квартиру молча. Вика заперлась на кухне. Ирина осталась в гостиной.
Села на диван, обхватила голову руками. Всё рушилось. План с квартирой — рухнул. Долги никуда не денутся. А она здесь, в Твери, в доме отца, который её предал дважды. Сначала в детстве — пьянством и побоями. Потом сейчас — ложным наследством.
Она подняла взгляд. На столе лежали дневники. Ирина взяла следующую тетрадь. "2020 год".
Открыла.
"10 января 2020. Врач сказал — рак. Лёгкие. Второй стадии. Лечение долгое, шансы есть. Я начну. Но если не выживу... Я хочу, чтобы Ира узнала. Узнала, что я пытался. Что я изменился. Что я любил её. Всегда".
Ирина застыла. Перечитала. Рак. С 2020 года.
Листала дальше. Записи о химиотерапии, о больницах, о боли. Но ни слова жалоб. Только: "Держусь. Ради Иры. Она должна узнать".
В 2022 он написал: "Ремиссия. Врачи довольны. Может, Бог дал мне шанс. Шанс всё исправить".
Но в 2024: "Рецидив. Третья стадия. Времени мало. Я продам квартиру. Куплю маленькую. Разницу... Я знаю, что делать".
Ирина захлопнула тетрадь. Руки дрожали.
Он болел пять лет. Боролся. А она не знала.
Нет. Она не хотела знать.
Встала, пошла к окну. За стеклом темнело. Уличные фонари зажигались один за другим. Где-то там, в этом городе, он жил последние годы. Один. Больной. Надеялся, что она приедет.
А она ненавидела его.
Ирина прислонилась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза.
Ночью она не спала. Читала дневники один за другим. 2021, 2022, 2023. Всё те же записи. "Думаю об Ире. Молюсь, чтобы она была счастлива. Хочу увидеть её. Но не смею просить".
В 2024 записи стали короче. Болезнь прогрессировала. Почерк дрожащий, строки кривые.
"15 октября 2024. Врач сказал — месяцы. Я готовлюсь. Пишу завещание. Хочу, чтобы Ира приехала. Увидела мой дом. Прочитала дневники. Поняла. Я не прошу прощения. Я просто хочу, чтобы она знала правду".
Последняя запись — 20 февраля 2025 года.
"Завтра иду к нотариусу. Всё готово. Квартиру продал ещё в двадцать первом — деньги перевёл... Нет, не напишу здесь. Ира узнает сама. Если приедет. Я верю, что приедет. Она моя дочь. Упрямая, как я. Но справедливая, как её мать. Я люблю тебя, Ирочка. Прости меня. Если сможешь".
Ирина закрыла тетрадь. Слёзы текли по лицу, она не вытирала их.
Он умер через две недели после этой записи.
Она опустила голову на стол и заплакала. Тихо, беззвучно. Плакала о потерянном времени. О пятнадцати годах, которые можно было прожить иначе. О письмах, которые он не отправил. О звонках, которые она не приняла бы.
О прощении, которое она так и не дала.
***
Утро девятого марта было ясным. Ирина проснулась от того, что кто-то толкнул её в плечо.
— Мам. Мам, проснись.
Вика стояла над ней с тетрадью в руках. Лицо возбуждённое, глаза блестят.
— Что?
— Я нашла! Смотри!
Девушка протянула тетрадь. Последняя страница. Там был вклеен маленький листок бумаги.
"Ирине. Если ты читаешь это — значит, ты приехала. Спасибо. В стене за картиной (та самая, с рекой) есть сейф. Код — твой день рождения. Открой. Там всё, что я хотел тебе сказать. Я люблю тебя. Папа".
Ирина вскочила. Осмотрелась. Картина с рекой висела над кроватью — то самое фото, где они с отцом на берегу.
Сняла её. За картиной — маленькая дверца сейфа.
Набрала код. 23-08. Её день рождения.
Щёлкнул замок.
Дверца открылась.
Внутри — стопка писем, перевязанных верёвкой. Документы. Фотографии. И старая мягкая игрушка. Заяц, потрёпанный, с оторванным ухом.
Ирина вытащила зайца. Узнала сразу. Это был её заяц. Из детства. Она думала, он потерялся.
Вика заглянула через плечо:
— Что это?
— Моя игрушка. Мне было пять лет.
Она прижала зайца к груди. Он пах пылью и временем. Но ещё — чем-то знакомым. Детством. Домом.
Отец хранил его тридцать семь лет.
Ирина взяла стопку писем. Развязала верёвку. Первое письмо — датировано 2016 годом.
"Ирочка. Я не знаю, прочитаешь ли ты это когда-нибудь. Но я пишу. Каждую неделю. Пишу и не отправляю. Потому что не имею права просить тебя вернуться..."
Она листала дальше. Сорок семь писем. Одно за другим. Каждую неделю, десять лет. Он писал ей о своей жизни, о работе, о том, как бросил пить. О том, как скучает. О том, как гордится ею, хотя не знает, чем она занимается.
В одном письме была вырезка из газеты. Статья о компании, где работала Ирина. Он нашёл её имя в списке сотрудников, обвёл красным маркером.
Вика стояла рядом молча. Потом сказала:
— Мам, а там ещё документы. Смотри.
Ирина взяла папку. Открыла.
Первый лист — выписка из банка. Счёт на имя Виктории Андреевны Ковалёвой, 2008 года рождения.
Сумма: два миллиона семьсот тысяч рублей.
Ирина не поняла сразу. Перечитала. Посмотрела на Вику.
— Это... на твоё имя?
Вика молчала. Лицо побледнело.
— Вика?
Девушка отступила к двери.
— Мам, я...
— Ты знала?
— Я... да. Я знала.
Ирина встала. Холод пополз по спине.
— Как ты знала?
Вика закрыла лицо руками.
— Он нашёл меня. Три года назад. В ВКонтакте. Написал мне. Сказал, что он мой дедушка.
— Что?
— Мы переписывались. Я приезжала к нему. Дважды. Ты думала, я у подруги.
Ирина смотрела на дочь. Мир плыл перед глазами.
— Ты... приезжала к нему?
— Да. Он был хорошим, мам. Он рассказывал про тебя. Про то, каким ужасным был. Про то, как изменился. Он просил не говорить тебе. Боялся, что ты запретишь.
— Запретишь?! Я бы убила тебя!
— Вот поэтому я и молчала!
Вика заплакала. Ирина стояла, не в силах пошевелиться.
— Три года. Три года ты обманывала меня.
— Я не обманывала. Я просто... хотела узнать его. Он был моим дедом. У меня не было деда, понимаешь?
— У тебя не было чудовища, которое разрушило мою семью!
— Он не был чудовищем! Не последние годы!
Ирина схватила сумку.
— Я уезжаю. Собирайся.
— Мам, подожди...
— Собирайся, я сказала!
Она вышла из спальни, прошла в прихожую. Натянула куртку. Руки тряслись так, что не могла застегнуть молнию.
Вика вышла следом, с рюкзаком.
— Мам, пожалуйста. Прочитай хотя бы последнее письмо.
— Не хочу.
— Там про меня. Про нас.
Ирина обернулась. Вика протягивала конверт. На нём — "Ирине. Открыть последним".
Она взяла конверт. Разорвала. Достала лист.
Почерк дрожащий, едва различимый.
"Ирочка. Вот и все, ты узнала про Вику. Прости меня. Я не хотел вас ссорить. Но я не мог упустить шанс узнать свою внучку. Она удивительная. Умная, добрая, честная. Вся в тебя. Я горжусь тобой. Ты вырастила такого человека. Деньги на её счету — это всё, что у меня было. Продал квартиру, купил маленькую, разницу отложил. Для её образования. Для её будущего. Ты дала мне внучку, хоть и не знала об этом. Это мой подарок ей. И тебе. Не благодарность — я не заслужил благодарности. Просто... последнее, что я мог сделать. Я ухожу спокойно. Потому что я знаю: ты будешь счастлива. Вика будет счастлива. А я... я увижу твою маму. И попрошу у неё прощения. Прости меня, Ира. Если сможешь. Я люблю тебя. Всегда любил. Папа".
Ирина опустилась на пол. Прямо в прихожей, спиной к стене. Письмо выпало из рук.
Вика присела рядом. Обняла мать.
— Прости меня, мам.
Ирина не ответила. Она плакала. Плакала так, как не плакала пятнадцать лет.
Плакала об отце. О времени. О прощении, которое пришло слишком поздно.
Конец части 1
Продолжение по ссылке 👇
https://dzen.ru/a/aYvAmwkKXgvWjFmS
Спасибо, что дочитали до конца! Ваше мнение очень важно.
Буду рада вашим лайкам, комментариям и размышлениям. Они вдохновляют на новые рассказы!
Рекомендуем:
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ на мой канал "Поздно не бывает" - впереди еще много интересных историй из жизни!