Часть 1
Ирина затормозила перед покосившимся забором и выключила двигатель. Ни слова. Маша на заднем сиденье прижимала к груди рюкзак — так сильно, что костяшки пальцев побелели. Смотрела в окно. Дом серый, краска облупилась. В огороде бурьян по пояс. Пахло пылью от дороги и чем-то горелым — видимо, сосед жёг мусор.
— Всего на два месяца, — сказала Ирина негромко, словно извиняясь. Голос слегка задрожал. — Папа с новой семьёй уехал в Испанию, я в командировках по Сибири. Больше некуда.
Маша кивнула. Хотела сказать "понимаю", но получилось только "п-п-понимаю". Заикание усилилось после того вечера, когда отец орал на мать на кухне, швырял тарелки. Маша тогда спряталась под стол, закрыла уши ладонями. Не помогло.
***
Калитка скрипнула — металл по ржавчине. На крыльце сидел старик в мятой майке. Седые волосы торчали во все стороны, щетина — дней пять не брился. Рядом стояла бутылка, почти пустая. Он поднял голову. Глаза мутные, красные прожилки. Попытался встать, пошатнулся, оперся о перила.
— Привезла, значится, — хрипло сказал он. Голос как наждачная бумага.
Маша шагнула назад, спряталась за мать. Сердце колотилось — быстро, как тогда, под столом.
— Папа, — Ирина сделала шаг вперёд. — Это Маша. Твоя внучка. Помнишь, я присылала фотографии?
Василий смотрел на девочку. Светлые косы, серые глаза — как у Веры. Что-то кольнуло в груди, но он тут же подавил это. Отвернулся.
— Помню, — буркнул. — Заходите.
Ирина взяла чемодан из багажника, повела дочь в дом. Внутри пахло затхлостью, табаком и чем-то кислым. На столе — грязная посуда, окурки в банке. Василий прошёл к дивану, упал на него. Закрыл глаза.
— Маша будет в комнате справа, — сказала Ирина. Голос дрожал. — Папа, я оставлю деньги на еду. Буду звонить каждый день.
Он не ответил.
Ирина наклонилась к дочери, обняла. Маша уткнулась ей в плечо.
— Будь умницей, — прошептала Ирина. — Дедушка добрый, просто… он устал. Очень устал.
Маша не ответила. Ирина поцеловала её в макушку, быстро вышла. Через минуту машина развернулась, уехала. Пыль осела на крыльцо.
Девочка и старик остались одни.
***
Первые три дня Маша почти не выходила из комнаты. Она нашла там старый плед с вышитыми оленями, завернулась в него и сидела у окна. Смотрела на бурьян, на покосившийся забор, на дорогу — вдруг мама передумает, вернётся.
Дед по утрам сидел на крыльце, курил. Потом шёл к соседу Петру — Маша видела, как он возвращался вечером, шатаясь, держась за забор. Падал на диван, храпел. Иногда бормотал во сне что-то — имя "Вера", ругательства, обрывки слов.
Маша ела то, что нашла в холодильнике: чёрствый хлеб, остатки колбасы с зеленоватым краем (она обрезала), пила воду из-под крана — холодную, с привкусом ржавчины. По ночам плакала в подушку. Тихо, чтобы не слышал.
На четвёртый день утром она услышала стук. Выглянула. Дед рубил дрова у сарая. Топор взлетал, падал — удар, раскол. Майка промокла от пота. Лицо красное, дышал тяжело, будто бежал. Он бросил топор, оперся о чурбак. Руки дрожали.
Потом пошёл к огороду. Долго стоял, глядя на бурьян. Руки сжал в кулаки. Губы шевелились — что-то говорил сам себе. Развернулся, пошёл обратно. Маша услышала, как он плеснул воду в лицо над раковиной, как закашлялся, сплюнул.
Через час он вышел с косой.
Маша не знала, почему пошла в сарай. Просто вышла из душной комнаты, обошла дом, толкнула скрипучую дверь. Внутри пахло деревом, машинным маслом и чем-то сладковатым — прелая стружка. Полумрак. Луч солнца через щель в стене резал воздух.
И она увидела.
В углу, под брезентом, стояла карусель. Деревянная. Три лошадки, застывшие в прыжке, с развевающимися гривами. Одна почти готова — вырезана до мельчайших деталей, даже копыта с подковами. Вторая без хвоста. Третья — только грубая заготовка.
Маша подошла ближе. Провела пальцем по гриве первой лошадки — гладкая, тёплая. На полу карусели кто-то вырезал буквы: "Для Маши".
Внутри ёкнуло .
Она обернулась — на верстаке лежали инструменты. Стамески разных размеров, рубанок, резцы. Всё в пыли, в паутине. Словно кто-то бросил работу и больше не возвращался.
— Ч-что ты здесь д-делаешь?
Маша вздрогнула, обернулась. На пороге стоял дед. Без майки, в старых штанах. На груди шрам — длинный, бледный. На руках — мозолистые ладони, пальцы искривлённые от работы. На большом пальце правой руки — ещё один шрам, глубокий.
Он смотрел на карусель. Лицо каменное.
— Уходи отсюда, — сказал он глухо.
Маша попятилась.
— Я… я н-не х-хотела…
— Уходи, сказал!
Она выбежала. Побежала в дом, в свою комнату, захлопнула дверь. Села на пол, прижала колени к груди. Дышала часто, прерывисто.
Через стену был слышен грохот. Дед что-то швырял в сарае. Потом тишина. Потом — странный звук. Словно кто-то стонал.
***
Вечером Маша вышла на крыльцо. Дед сидел на ступеньках, курил. Бутылки рядом не было.
Она села на другой край крыльца. Молчали.
— Прости, — сказал он негромко. Не глядя на неё. — Не надо было орать.
Маша молчала.
— Эту карусель я начал делать, когда ты родилась, — продолжил он. Голос хриплый. — Восемь лет назад. Вера, твоя бабушка, сказала: "Вась, сделай внучке что-нибудь красивое. Чтоб запомнила". Я и начал. Хотел на годик подарить.
Он затянулся, выдохнул дым.
— Но Вера заболела. Рак. Я бросил карусель, возился с ней. Два года боролись. Потом она умерла. Три года назад.
Маша смотрела на него. Он стал меньше, словно ссохся.
— После её смерти я не мог в сарай зайти, — он потёр лицо ладонями. — Всё там напоминало. Инструменты, карусель… Вера любила смотреть, как я режу. Сядет рядом, вяжет, болтает. А я слушаю, работаю. И вот она умерла, и я…
Он замолчал. Маша протянула руку, коснулась его плеча. Он вздрогнул, посмотрел на неё.
— Я начал пить, — сказал он просто. — Потому что проще. Проще, чем помнить.
Они сидели молча. Сверчки затрещали в траве. Где-то в деревне лаяла собака.
— А п-почему т-там написано "Для М-Маши"? — спросила она тихо.
Он улыбнулся — впервые. Кривая, печальная улыбка.
— Потому что хотел, чтобы ты знала: ты у меня была. Есть. Даже если мы не виделись. Вера говорила: "Внучка вырастет, придёт, увидит". Но я не доделал.
Маша посмотрела ему в глаза.
— А м-можно… м-можно д-доделать?
Он моргнул.
— Что?
— К-карусель. М-можно д-доделать? Вм-месте?
Василий смотрел на неё. На светлые косы, серые глаза. На доверие в этих глазах — хрупкое, как первый лёд.
— Можно, — сказал он хрипло. — Доделаем.
***
К середине июня дед перестал ходить к Петру. Каждое утро он шёл в огород — выкорчёвывал бурьян, перекапывал землю. Маша помогала. Они почти не разговаривали. Дед молчал по привычке, Маша из-за заикания. Но им было хорошо в этой тишине.
Она научилась различать морковь от сорняков, поливать грядки из лейки, рыхлить землю маленькой лопаткой. Руки покрылись царапинами, под ногтями застревала земля. Но когда вечером они садились на крыльцо, усталые, и дед наливал воду в ковш, холодную, с привкусом железа, Маша пила и чувствовала: это правильно. Это настоящее.
А потом дед пошёл в сарай.
Первый раз он простоял на пороге минут пять. Потом вошёл. Маша слышала, как он убирает паутину, сдувает пыль со стамесок. Потом — звук рубанка. Длинный, тягучий. Запах свежей стружки.
Она заглянула. Дед работал над второй лошадкой — вырезал хвост. Движения точные, уверенные. Лицо сосредоточенное. Он не пил уже две недели. Подстригся, побрился. В глазах — ясность.
— М-могу п-помочь? — спросила Маша.
Он кивнул, дал ей наждачную бумагу.
— Вот здесь, — показал на гриву первой лошадки. — Шлифуй. Аккуратно, по направлению волокон.
Она работала старательно. Дед резал, она шлифовала. Пахло деревом. Сквозь щель в стене лился свет. Было тихо, спокойно.
— Дед, — сказала Маша вдруг. Без заикания. — А какая она была, бабушка Вера?
Он замер. Посмотрел на неё.
— Рыжая, — сказал он медленно. — Волосы до пояса, смеялась громко. Всегда пела, когда готовила. Борщ у неё получался — пальчики оближешь. И пироги с капустой.
Он улыбнулся — уже не так печально.
— Она бы тебя любила, — сказал он. — Очень.
Маша кивнула. Продолжила шлифовать.
***
В конце июня пришёл сосед Пётр. Высокий, крепкий, с рыжеватой бородой. Хромал на левую ногу — контузия ещё с войны.
— Василь, пошли на речку, — сказал он. — Карась клюёт, как бешеный.
Дед посмотрел на Машу. Она сидела на крыльце, читала старую книгу "Белый клык", нашла на полке.
— А девчонка?
— Возьмём с собой, — Пётр усмехнулся. — Пусть посмотрит, как деды рыбачат.
Они пошли втроём через поле. Трава по колено, пахла жарким июнем и медовыми цветами. Небо синее, ни облачка. Маша шла между дедом и Петром, слушала, как они говорили о погоде, о деревне, о старых временах.
Речка текла медленно, лениво. Камыши шуршали на ветру, вода пахла тиной и речными водорослями — пряный, чуть затхлый запах. Василий достал из сарая старую удочку — леска запутанная, поплавок облупленный. Он долго распутывал, насадил крючок. Показал Маше, как держать, как забрасывать.
— Вот так, — он накрыл её руки своими мозолистыми ладонями, помог забросить. — Чувствуешь? Надо плавно.
Она кивнула. Они сели на берегу. Солнце грело затылок, трава под ногами была тёплая и мягкая. Пётр травил байки про войну, про молодость, про то, как они с Василием строили этот дом.
— А помнишь, Вась, как мы крышу крыли? — хохотал Пётр. — Ты ж упал, кубарем с конька! Вера как заорала!
Василий усмехнулся.
— Помню. Она потом неделю ругалась, что я дурак.
— Она тебя любила, — сказал Пётр серьёзно. — Очень.
Василий кивнул. Молчал.
Поплавок дёрнулся. Маша ахнула.
— Т-тащи! — закричала она.
Дед помог ей подсечь. На крючке бился маленький карасик — серебристый, чешуя сверкала на солнце. Маша сияла.
— М-мой! Д-дедушка, я п-поймала!
Василий снял рыбу, опустил в ведро с водой.
— Молодец, — сказал он. И что-то тёплое разлилось в груди. Давно забытое. Похожее на счастье.
***
Июнь пролетел быстро. Они работали в огороде, возились с каруселью. Дед вырезал вторую лошадку до конца, начал третью. Маша шлифовала, красила основание — яркими красками, которые дед купил в деревенском магазине.
По вечерам они сидели на крыльце. Дед рассказывал про войну, про то, как встретил Веру на танцах, про то, как строил дом. Маша слушала, подперев подбородок кулачками. Заикание почти прошло — она говорила свободнее, спокойнее.
А десятого июля пришёл Пётр.
С бутылкой.
Маша сидела в сарае, красила карусель, когда услышала голоса на крыльце.
— Василь, да брось ты, один разок! — говорил Пётр. Голос громкий, весёлый. — По сто грамм, за старые времена.
— Не надо, Петь, — дед говорил тихо.
— Да ладно тебе! Не монах же ты. Посидим, поговорим, как раньше.
Тишина.
Маша выглянула из сарая. Дед стоял на крыльце, смотрел на бутылку. Пётр протягивал ему стакан.
— Н-нет, — сказала Маша, выходя. — Д-дедушка, н-не надо.
Пётр обернулся.
— А, девчонка, — он улыбнулся. — Не бойся, мы тут по-быстрому.
— Н-нет, — повторила она. Подошла к деду, взяла его за руку. — Д-дедушка, т-ты же о-обещал.
Василий смотрел на неё. Потом на Петра. Потом на бутылку.
— Извини, Петь, — сказал он. — Не сегодня.
Пётр обиженно повел плечом.
— Как знаешь, — и ушёл.
Маша выдохнула.
А вечером, когда она спала, Василий вышел на крыльцо. Достал из-под половицы припрятанную бутылку — старую, ещё с тех времён. Открыл. Понюхал.
И выпил.
***
Маша проснулась от грохота. Вскочила, выбежала из комнаты.
На кухне дед стоял у стола, шатаясь. Глаза мутные, лицо красное. Он что-то бормотал, искал что-то в шкафах, швырял посуду. Тарелка разбилась о пол.
— Где… где она… Вера… где ты…
Маша замерла на пороге. Сердце колотилось — как тогда, под столом, когда отец орал.
Дед обернулся, увидел её.
— А, это ты, — он качнулся. — Ты… ты похожа на неё. Она… она умерла. Умерла и бросила меня.
Он сел на пол, уронил голову на руки.
Маша стояла, не дыша. Потом развернулась и побежала.
Через дверь, через двор, через калитку. Босиком, в одной ночной рубашке. Побежала в темноту.
Василий очнулся от холода. Лежал на полу кухни, вокруг осколки. Голова раскалывалась. Во рту — горечь.
Он встал, огляделся.
— Маша? — позвал хрипло.
Тишина.
— Маша!
Он побежал в её комнату. Пусто. Кровать не тронута.
Сердце ухнуло.
Он выбежал во двор. Ночь, темнота, только луна над деревьями.
— МАША!
Никого.
Он схватил фонарь, побежал к калитке. Следы маленьких босых ног на пыльной дороге вели к лесу.
И он побежал. Трезвея с каждым шагом. Со страхом. С ужасом. С мыслью: "Что я наделал. Что я наделал".
Продолжение здесь - https://dzen.ru/a/aYsr58ua0UnzLq5y
Спасибо, что дочитали до конца.
Буду благодарна на лайки и комментарии! Они вдохновляют на дальнейшее творчество.
ПОДПИСЫВАЙТЕСЬ, чтобы не потерять канал и ПРОДОЛЖЕНИЕ рассказа
Читайте на канале: