ГЛАВА 1: Санаторий
Марина приехала с цветами. Красивые крупные желтые тюльпаны...
"Желтые тюльпаны - признаки разлуки..." – пронеслась в голове строчка из популярной в моей молодости песни Наташи Королевой. Почему-то вспомнился ее муж – Игорь Николаев. Я встряхнула головой, отгоняя шальную мысль: " Разлука... Что за глупости лезут в голову!"
– Мам, сюрприз! – она улыбалась так широко, что я сразу насторожилась. Маринка никогда не улыбалась просто так. За сорок лет я выучила каждую её гримасу. Эта означала – она чего-то хочет.
– Какой сюрприз? Цветы? Мне, конечно, очень приятно твое внимание...
– Путёвка в санаторий! Две недели, всё включено. Ты же сто лет никуда не выезжала.
Я посмотрела на букет. Потом на чемодан в её руках. Мой чемодан, тот самый, с которым мы с Витей ездили в Анапу в девяносто втором. Она уже начала собирать мои вещи.
– Мариша, я никуда не собиралась.
– Мам, ну хватит. Ты в четырёх стенах сидишь. Тебе шестьдесят восемь лет, а ты живёшь как старуха.
Я хотела сказать, что в шестьдесят восемь я и есть старуха. Но промолчала. Марина всегда умела так повернуть, что спорить казалось глупым.
– Там лес, воздух, процедуры всякие. Массаж. Тебе полезно.
– А деньги?
– Мам, я же работаю. Олег помог.
Олег. Зять. Я никогда его не любила, но дочь свой выбор сделала четырнадцать лет назад. Высокий, с быстрыми глазами. Глаза мне сразу не понравились – смотрит вроде на тебя, а видит что-то своё.
– Поехали, машина ждёт, – дочь уже подхватила чемодан.
Я стояла посреди комнаты в халате и тапочках на босу ногу. Моя квартира. Тридцать восемь квадратных метров, доставшихся от родителей. Всё, что у меня осталось после Витиной смерти. Девять лет я тут одна. Девять лет просыпаюсь, глажу его подушку, пью чай из его чашки. Нигде не была за это время.
– Мам, ну чего ты встала? Переодевайся давай.
И я переоделась. Потому что дочь приехала с цветами. Потому что улыбалась. Потому что за всю жизнь я так и не научилась говорить ей «нет».
***
В машине за рулём сидел не Олег. Незнакомый мужчина, молчаливый, смотрел только на дорогу.
– Это кто? – спросила я шёпотом.
– Водитель. Олег машину на работе одолжил, с водителем.
Я кивнула. Что-то было не так. Это ощущение – как перед грозой, когда воздух делается тяжёлым и звенящим. Но я отгоняла его. Дочь. Родная дочь. Заботится обо мне.
Ехали долго. Сначала по городу, потом по шоссе. Потом свернули куда-то в лес. Я смотрела на деревья за окном и думала, что давно не была за городом. Марина права. Сижу в четырёх стенах, как крот.
– Далеко ещё?
– Почти приехали.
Потом появился забор. Высокий, бетонный, серый. Поверху – острые пики. Ворота, будка охраны.
– Марин, это что?
– Это въезд, мам. Охраняемая территория, тут так положено.
Машина въехала на территорию. Я увидела здание. Трёхэтажное, серо-жёлтый кирпич, окна с решётками. На крыльце стояла женщина в белом халате. Рядом – двое мужчин в голубой форме.
– Марина.
– Что?
– Это не санаторий.
Дочь не ответила. Машина остановилась. Женщина в халате уже шла к нам.
– Рябова Галина Петровна? – спросила она, заглянув в открытую дверь.
– Да, – сказала Марина вместо меня. – Это она.
– Пройдёмте на оформление.
Я не двинулась с места. Сердце стучало где-то в горле. Я посмотрела на дочь. Она отвела глаза.
– Марина, что происходит?
– Мам, это санаторий. Специализированный. Тут хорошие врачи, тебе помогут.
– Помогут в чём? Я здорова.
– Мам, ты сама не замечаешь. Забываешь вещи. Путаешься.
– Я ничего не путаю!
Один из мужчин в голубом подошёл ближе. Я поняла, что это санитар. Крепкий, с равнодушным лицом.
– Галина Петровна, не нужно волноваться. Пройдёмте, пожалуйста.
– Я никуда не пойду. Марина, верни меня домой.
Дочь смотрела куда-то мимо меня. На губах всё ещё была улыбка, но теперь она казалась приклеенной.
– Мам, это для твоего же блага. Я не могу за тобой все время смотреть. У меня работа, семья.
– Я не просила за мной смотреть!
Голос сорвался. Второй санитар обошёл машину и встал позади меня. Я была между ними.
– Галина Петровна, – женщина в халате говорила мягко, почти нежно. – Пойдёмте. Подпишете документы, устроитесь. Тут хорошо. Свежий воздух, лес.
– Какие документы?
– Стандартные. На размещение, на обследование. Формальность.
Марина достала из сумки папку. Протянула мне.
– Мам, просто подпиши. Я же не враг тебе.
Я смотрела на неё. На свою дочь. На девочку, которую носила девять месяцев, которую кормила грудью, которую учила ходить, говорить, шить. Тридцать пять лет я простояла за швейной машинкой, чтобы у неё было всё. Чтобы она выучилась, вышла замуж, жила хорошо.
– Подпиши, мам. Пожалуйста.
Я взяла ручку. Руки дрожали. Пальцы – с расширенными суставами, кожа на костяшках красноватая и сухая от многолетней работы. Вся жизнь на фабрике. Эти руки шили пальто, платья, детские комбинезоны. Эти руки меняли Мариночке пелёнки и гладили по голове, когда она плакала.
– Вот тут, – дочь показала пальцем. – И тут. И вот тут ещё.
Я подписывала. Мелкий шрифт, много страниц. Я не читала. Какой смысл? Марина бы не стала врать. Она дочь. Родная дочь.
Потом мне помогли выйти из машины. Потом повели внутрь. Марина осталась снаружи.
– Ты уезжаешь? – обернулась я.
– Мам, я приеду через несколько дней. Тебе надо освоиться.
Я хотела что-то сказать. Крикнуть, попросить, потребовать. Но дверь уже закрылась.
***
Палата на четвёртом этаже. Три кровати. Две уже заняты. Женщины – одна лежит лицом к стене, вторая сидит у окна и смотрит в никуда. На мою кровать бросили постельное бельё.
– Располагайтесь, – сказала медсестра. – Обед через час. Туалет в конце коридора.
– Где мои вещи?
– На хранении. Личные вещи на руках держать не положено.
– И телефон?
– Телефон тоже.
Она ушла. Я осталась стоять посреди палаты с бельём в руках. Пахло хлоркой и чем-то кислым. За окном – тот самый забор с острыми пиками. И деревья. Марина не соврала – лес был.
– Новенькая? – голос из-за спины.
Я обернулась. Женщина от окна смотрела на меня. Старая, сильно за семьдесят. Но спина прямая, подбородок поднят.
– Да.
– Как попала?
– Дочь привезла.
Женщина кивнула. Словно это был обычный ответ. Словно сюда всех привозили дочери.
– Садись. Застелешь потом.
Я села на голый матрас. Сердце всё ещё колотилось. Руки всё ещё дрожали.
– Меня Зоя зовут, – сказала женщина. – Зоя Фёдоровна. Но можно просто Зоя.
– Галина.
– Давно здесь, Галина?
– Час назад привезли.
– Понятно. А я три года.
Столько времени. У меня запершило в горле.
– Столько?
– Сын отправил. Квартиру забрал, меня сюда.
Она говорила спокойно, как о погоде. Я вдруг поняла, что это не санаторий. Что это никогда не было санаторием. Что дочь меня не привезла – дочь меня сдала.
– Это что, тюрьма?
– Психоневрологический интернат. ПНИ. Официально – социальное учреждение. На деле – да, тюрьма. Только хуже. Из тюрьмы хоть срок есть. Отсюда – никогда.
Я не заплакала. Я должна была заплакать, но не получилось. Внутри было пусто. Как будто кто-то вычерпал всё – слёзы, страх, обиду – и оставил только гулкую тишину.
– Тебя обманули, – сказала Зоя. – Как и меня. Как и её. – Она кивнула на женщину у стены. – Как большинство здесь.
– Но я здорова. Я в своём уме. Я могу уйти.
– Попробуй.
Она сказала это без усмешки. Просто констатировала.
– Что ты этим хочешь сказать – попробуй?
– Пойди к выходу. Скажи, что хочешь домой. Посмотри, что будет.
Я встала. Вышла в коридор. Дошла до лестницы. На первом этаже – пост охраны. Решётка. За ней – дверь на улицу.
– Куда? – санитар поднялся навстречу.
– Домой.
– Вам нельзя выходить.
– Почему?
– Вы на обследовании.
– Я передумала. Хочу домой.
Санитар смотрел сквозь меня. Как на стену. Как на пустое место.
– Вам нельзя выходить, – повторил он. – Вернитесь в палату.
– Это незаконно! Я не преступница!
Он не ответил. Просто стоял. Я попыталась обойти его – он преградил путь. Не грубо. Просто встал так, что пройти невозможно.
– Вызвать врача? – спросил он.
И я поняла, что это угроза. Что «врач» здесь – не тот, кто лечит. Что «врач» здесь – это уколы, изолятор, смирительная рубашка.
Я вернулась в палату. Зоя по-прежнему сидела у окна.
– Поняла теперь?
– Поняла.
– Хорошо. Это первый шаг.
***
Ночью я не спала. Лежала на жёстком матрасе, смотрела в потолок. За стеной кто-то кричал. Потом затих. Потом снова. В коридоре горел дежурный свет, через щель под дверью падала жёлтая полоса.
Я думала о Марине. О том, как учила ее в детстве завязывать шнурки. Как плакала, когда умер пушистик. Как просила велосипед, и я работала в две смены три месяца, чтобы купить. Как она привела домой Олега и сказала: «Мам, мы поженимся». И глаза у неё были счастливые. А у меня внутри что-то оборвалось – я уже тогда поняла, что он её не любит. Но смолчала. Потому что дочь. Потому что её выбор. Потому что я всегда молчала, когда надо было говорить.
Три года назад Марина приезжала. Сидела на кухне, крутила чашку в руках. И вдруг сказала:
– Мам, нам с Олегом деньги нужны. На квартиру. Может, ты свою продашь? Переедешь к нам.
Я ответила – нет. Эта квартира – всё, что осталось. Мамины обои, папин ковёр, Витины книги. Я не могу. Не хочу. Не буду.
Марина ушла молча. Даже не попрощалась. И вот теперь я здесь. А квартира – там. Интересно, надолго ли.
Под утро я всё-таки заснула. Приснился Витя. Он сидел на кровати в нашей квартире, смотрел на меня и качал головой. «Галка, – говорил он, – ты же умная была. Как же ты так».
Я проснулась от звонка. Громкого, резкого – как сирена.
– Подъём, – сказала Зоя. – Завтрак через двадцать минут.
Начался первый день.
***
На третий день я попыталась бежать.
Это было глупо. Я понимала, что глупо. Но сидеть в палате, ходить на процедуры, которые не лечат ничего, глотать таблетки, от которых тяжелеет голова – это было невыносимо. Я должна была хотя бы попытаться.
После обеда нас вывели на прогулку. Двор. Скамейки. Тот самый забор по периметру. Я смотрела на него два дня и нашла место – за котельной, где пики наверху были ржавые, некоторые погнуты. Если залезть на крышу котельной, можно дотянуться до верха забора.
Я дождалась, пока санитар отвернётся. Пошла вдоль стены, как будто просто гуляю. Завернула за угол. Котельная – вот она. Низкая труба, козырёк над входом. Если встать на козырёк, а потом на трубу – можно попробовать.
Годы за швейной машинкой. Руки сильные, привыкшие к работе. Подтянулась на козырёк. Кирпичи ободрали ладони. Встала на ноги. Труба – чуть выше, можно дотянуться.
– Стой!
Голос сзади. Я не обернулась. Схватилась за трубу, подтянулась. До забора – метра два. Можно успеть.
Меня сдёрнули за ноги.
Я упала на асфальт. Содрала локоть. Санитаров было двое, они держали меня за руки.
– В изолятор, – сказал один.
Меня потащили внутрь.
***
Изолятор – это маленькая комната с мягкими стенами. Койка, привинченная к полу. Окно под потолком, зарешеченное, матовое – только свет проходит. И запах. Моча, хлорка, страх.
Меня продержали там пять дней.
На второй день пришёл врач. Главврач, как я потом узнала. Бортников Сергей Игнатьевич. Невысокий, потный, с бегающими глазами.
– Ну что же вы, Галина Петровна, – говорил он, – зачем устраиваете? Вам же хуже будет.
– Я хочу домой.
– Вы на лечении.
– У меня нет диагноза.
Он улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего доброго.
– Есть, Галина Петровна. Деменция. Начальная стадия. Заключение психиатра.
– Какого психиатра? Меня никто не осматривал!
– Осматривали. В поликлинике, по месту жительства. Три месяца назад.
Тогда же я была в поликлинике. Терапевт, давление, обычный осмотр. Никакого психиатра.
– Это ложь.
– Это документы, – растягивая слова сказал Бортников. – Подпись врача, печать. Всё официально. Вам нужно лечение, Галина Петровна. Отдохните, успокойтесь. Со временем вам станет лучше.
Он ушёл. Я осталась одна.
Деменция. Они придумали мне диагноз. Марина – или Олег, скорее всего Олег, он всегда был ушлый – нашёл врача, заплатил, получил бумажку. И теперь я официально сумасшедшая. Опасная для себя. Нуждающаяся в присмотре.
Я просидела в изоляторе ещё три дня. Мне приносили еду – безвкусную кашу, хлеб, чай. Давали таблетки – я делала вид, что глотаю, а потом выплёвывала в унитаз. Через щель под дверью падал свет. Я смотрела на него и считала дни.
***
На пятый день меня выпустили. Вернули в палату. Зоя сидела на своём месте у окна.
– Живая? – спросила она.
– Живая.
– Больше бежать не пробуй.
– Почему?
– Потому что следующий раз – не изолятор. Следующий раз – уколы. А после уколов ты уже ничего не захочешь. Ни бежать, ни жить, ни умирать. Будешь сидеть и смотреть в стену. Как она.
Зоя кивнула на третью женщину в палате. Та по-прежнему лежала лицом к стене, в той же позе, какой я видела ее пять дней назад.
– Что с ней?
– Препарат. Кололи полгода. Теперь всё равно.
Я села на кровать. Ноги не держали. Руки тряслись. Ободранные ладони саднили.
– Я не выберусь отсюда.
– Выберешься, – сказала Зоя. – Если с головой.
– Как?
Она встала. Подошла ко мне. Села рядом. Близко – так, чтобы говорить тихо.
– Ты знаешь, кем я была до этого?
– Нет.
– Судьёй. Тридцать лет в районном суде.
Я посмотрела на неё. На прямую спину. На поднятый подбородок. На светло-серые глаза – почти прозрачные, задерживающиеся на собеседнике на секунду дольше, чем комфортно.
– Ты – судья?
– Была. Пока сын не подал в суд о признании меня недееспособной. Выиграл. Оформил опеку. Потом – сюда.
– И ты не смогла ничего сделать?
– Я была одна, Галина. Одна против системы. Обжаловать из ПНИ – почти невозможно. Нужен кто-то снаружи.
Она помолчала. Потом спросила:
– Твоя дочь – она в суд подавала? О недееспособности?
– Нет. Какой суд? Меня просто привезли.
Зоя выпрямилась. Глаза её блеснули.
– Не было суда?
– Нет.
– Ты уверена?
– Я бы знала. Меня бы вызывали, назначали экспертизу.
– Тогда ты дееспособна.
– Да. Но они говорят – деменция, заключение психиатра.
– Заключение – это не решение суда. Заключение – это бумажка. А держать дееспособного человека в ПНИ без его согласия – это статья. Незаконное лишение свободы.
Я смотрела на неё. Не понимала.
– Что?
– А то, – Зоя понизила голос, – что тебя держат здесь незаконно. Ты подписала бумаги на обследование. Не на проживание. Обследование закончилось – тебя обязаны отпустить. Или предоставить решение суда.
– Но они не отпустят.
– Не отпустят. Потому что им заплатили. Бортникову – точно. Он за деньги что угодно подпишет.
Я вспомнила его потные руки. Бегающие глаза. Улыбку без доброты.
– Что мне делать?
– Ждать. Думать. Искать способ связаться с внешним миром.
– Как?
Зоя не ответила. Просто смотрела на меня своими прозрачными глазами.
– Ты мне поможешь? – спросила я.
– Помогу. Потому что если ты выберешься – может, вытащишь и меня.
Она сказала это без надежды. Просто как факт.
– Я вытащу.
– Посмотрим.
***
Прошло две недели.
Я научилась притворяться. Глотать таблетки при медсестре, а потом незаметно выплёвывать. Улыбаться Бортникову, когда он приходил на обход. Не спорить с санитарами. Быть тихой, послушной, безопасной.
По вечерам мы с Зоей разговаривали. Она рассказывала о законах, о правах, о том, как работает система. Я слушала и запоминала. Мозг, который они хотели объявить больным, работал лучше, чем когда-либо.
– Тебе нужен юрист, – говорила Зоя. – Хороший, честный, который не испугается.
– Где его взять?
– Есть организации. Правозащитные. Они помогают таким, как мы.
– Но как с ними связаться?
Зоя молчала. Это был главный вопрос, на который у неё не было ответа. Телефонов нет. Писем отсюда не выпускают – я узнала, когда попробовала отдать конверт медсестре. Она взяла, улыбнулась – и письмо исчезло. Никуда не ушло.
– Есть один способ, – сказала Зоя однажды. – Уборщица.
– Что?
– Клавдия. Приходит два раза в неделю. Не из штата – по договору. У неё есть телефон. И у неё мать в доме престарелых. Она понимает.
– Ты с ней говорила?
– Намекала. Она боится. Но если попросить правильно, может согласиться.
Клавдия появилась через три дня. Маленькая женщина лет пятидесяти, в синем рабочем халате. Она мыла пол в коридоре, когда я вышла из палаты.
– Здравствуйте, – сказала я.
Она подняла голову. Глаза – испуганные, как у кролика.
– Здравствуйте.
– Меня Галина зовут. Я тут не так давно.
– Я знаю.
Она продолжала мыть. Я стояла рядом.
– У вас мать в доме престарелых?
Клавдия замерла. Посмотрела на меня.
– Откуда знаете?
– Зоя сказала.
– Зоя Фёдоровна много говорит.
– Она говорит правду. Как и я. Меня сюда обманом привезли. Дочь. Я здорова, я в своём уме, но меня держат.
Клавдия молчала. Швабра застыла в её руках.
– Мне нужна помощь. Один звонок. Всего один.
– Я не могу.
– Пожалуйста.
– Если узнают – меня уволят. А работу сейчас не найдёшь.
Она снова начала мыть. Быстрее, резче. Я стояла и смотрела.
– Вашу мать навещаете?
Швабра остановилась.
– По воскресеньям.
– А если бы её так? Обманом, в такое место? Вы бы хотели, чтобы кто-то помог?
Клавдия не ответила. Но я видела, как дрогнули её губы. Как она сглотнула. Как пальцы сжали черенок швабры до белых костяшек.
– Один звонок, – сказала я. – В правозащитную организацию. Скажите – Рябова Галина Петровна, удерживают незаконно, нужен юрист. Больше ничего.
Клавдия выжала тряпку. Подняла ведро. Пошла к выходу.
У двери она остановилась.
– «Право голоса», – сказала тихо, не оборачиваясь. – Слышала про них. Помогают.
И ушла.
Я вернулась в палату. Зоя смотрела на меня.
– Ну?
– Не знаю. Может, позвонит. Может, нет.
– Тогда ждём.
Ждать было труднее всего. Каждый день – одинаковый. Подъём, завтрак, процедуры, обед, прогулка, ужин, отбой. И между всем этим – часы, когда нечего делать, кроме как думать. О Марине. О квартире. О том, что происходит там, снаружи, пока я тут.
Зоя рассказывала истории. О делах, которые вела. О людях, которых судила. О том, как верила в справедливость – и как перестала верить.
– Закон – это не справедливость, – говорила она. – Закон – это инструмент. Им можно защитить. А можно – уничтожить. Смотря в чьих руках, кто держит.
– А ты держала правильно?
Зоя помолчала.
– Старалась. Не всегда получалось. Но старалась.
По ночам я лежала без сна и составляла планы. Если Клавдия позвонит. Если юрист приедет. Если удастся доказать. Много «если». Слишком много. Но это было лучше, чем ничего. Лучше, чем лежать лицом к стене, как та женщина на третьей кровати.
– Как её звали? – спросила я однажды.
– Кого?
– Её. – Я кивнула на неподвижную фигуру.
– Валентина. Валентина Сергеевна. Учительница музыки была.
– Почему она здесь?
– Муж сдал. Чтобы на молодой жениться.
Я смотрела на Валентину. На её серые волосы, разбросанные по подушке. На тонкую руку, свесившуюся с кровати. Учительница музыки. Наверное, играла на пианино. Учила детей нотам, гаммам, мелодиям. А теперь лежит и смотрит в стену.
– Её можно спасти?
– Нет, – сказала Зоя. – Поздно.
В ту ночь я дала себе слово. Что не стану как Валентина. Что выберусь. И что вытащу Зою. Чего бы это ни стоило.
***
Прошёл месяц. Апрель принёс тепло, но в палате по-прежнему пахло хлоркой. Я уже привыкла к распорядку, к лицам, к голосам. Научилась быть невидимой.
А потом Зоя сказала:
– Клавдия позвонила. В свой выходной. Они приняли заявку.
Я не сразу поняла.
– Кто принял?
– «Право голоса». Обещали прислать юриста.
У меня задрожали руки. Те самые, с расширенными суставами. Те, что годами держали иголку.
– Они правда приедут?
– Приедут. Но это только начало, Галина. Самое сложное – впереди.
– Мне всё равно. Я готова.
Зоя посмотрела на меня. Долго, внимательно, своим тяжёлым судейским взглядом.
– Знаешь, – сказала она, – я рада, что ты оказалась в моей палате.
– Почему?
– Потому что впервые за всё это время у меня появилась надежда.
Она отвернулась к окну. За стеклом – тот же забор, те же деревья. Но теперь они выглядели иначе. Теперь за ними было что-то, кроме пустоты.
– Закон – это не справедливость, – сказала Зоя, не оборачиваясь. – Но иногда они совпадают.
Я запомнила эти слова.
А потом начала ждать.
***
Конец Главы 1.
***
Спасибо, что дочитали до конца Главу 1! Читайте Продолжение:
Подпишитесь, чтобы не потерять мой канал и не пропустить продолжение.