После ужина занялись обычными домашними делами — Шура помыла посуду и принялась за тесто, а Семён сел кроить детские ботиночки.
— Я тебе шкурки заячьи принёс, — сказал дед Степан, смотря, как зять крутит туда-сюда куски выделанной кожи.
— Ага, — кивнул рассеянно Семён.
— В сенях висят, — уточнил дед.
— Хорошо, — Семён думал о чём-то своём.
— Ты бы Шурке шубку пошил, а то потом некогда будет, — продолжил дед.
— Так весна скоро. К зиме справим, — Семён посмотрел на него удивлённо.
— Нет, ты в ближайшие дни займись, а то вдруг забудешь или шкурки пересохнут и потрескаются.
Семён хотел было возразить, но, глянув в пронзительные глаза старика, не стал с ним спорить.
— Ну, если говоришь, что надо, так сделаю, — кивнул он.
— Вот и добре, — улыбнулся Степан.
Шура иногда поглядывала на деда с тревогой, но спрашивать его не решалась при муже.
Все вечерние дела были переделаны. Дети отправлены спать на печку, да и Семён ушёл в спальню.
— Дедусь, тебе на лавке постелить или к ребятне на печку полезешь? — спросила его Шура.
— С ребятней. Косточки свои старые погрею, — махнул он рукой.
— Что же такое будет-то, а? — не выдержала она. — Ты же видел, да?
— Видел, — вздохнул он тяжело.
— Покажешь? — попросила Шура.
— Не боишься?
— Неизвестность больше страшит, — покачала она головой.
— Тогда садись за стол, — велел дед Степан.
Они сели за стол друг напротив друга. Он накрыл её ладонь своей. Шура прикрыла глаза.
— Смотри, — тихо проговорил он.
Шура очутилась в лесу. Стояла зима. Она спряталась за дерево. Послышались голоса, крики. Она выглянула и увидала растрепанную женщину с ребятишками. Они убегали, проваливаясь в сугробы. Кто-то гнался за ними. Слышна была иностранная речь.
В глазах у Шуры потемнело, сердце заколотилось так, что казалось, выпрыгнет из груди. Она видела всё с абсолютной, болезненной ясностью.
Женщина — она узнала в ней себя — тащила за руку девочку лет четырёх. На руках у неё, закутанный в тряпьё, кричал младенец. Мальчик лет шести-семи бежал позади, оглядываясь с диким ужасом. Это были Шурины дети, её малыши.
Их преследовали трое — солдаты. Их лица были красными от мороза и злобы. Они кричали что-то хриплое, непонятное, и один из них уже почти настиг мальчика.
Шура хотела закричать, броситься на помощь, но ноги её были прикованы к земле, а голос застрял в горле. Она могла только смотреть со стороны.
Первый мужик схватил мальчика за шиворот, швырнул его в снег и ударил несколько раз его ножом. Второй настиг ту Шуру, вырвал у неё младенца. Женщина взвыла нечеловеческим голосом и вцепилась в шинель, но третий ударил её прикладом по голове. Она рухнула, облив снег тёмным пятном.
Девочка замерла, стоя над матерью, и смотрела на того, кто держал её братишку. Чужак тряхнул свёртком, крик оборвался. Он бросил маленькое тельце в сугроб, как пустую тряпку, и захохотал, показывая пальцем на оцепеневшую девочку.
Шура видела то, что ещё не случилось, но может случиться. И лес был знакомым — тот самый, что был в нескольких десятках метрах от их деревни. И лица чужаков были не смутными видениями, а отчётливыми, с родинкой на щеке у одного, со сросшимися бровями у другого.
— Дед! — вырвалось у неё, и видение мгновенно распалось. Она оказалась снова за кухонным столом, вцепившись в руку деда Степана.
Её трясло. По лицу текли слёзы, которых она даже не чувствовала.
— Это… это будет? — прошептала она, глотая воздух и всхлипывая. — С нами?
Дед медленно разжал её пальцы, взял её руку в ладони. Его лицо было суровым и печальным.
— Может быть. А может, и нет. Пути грядущего туманны. Я показал тебе не истину, а одну из нитей. Самую тёмную. Та, что гонится — это не просто враг. Это голод, холод и злоба, облечённые в человечий образ. Они могут прийти под любым флагом, говорить на любом языке.
— Зачем? — плакала Шура. — Зачем ты мне это показал? Я не смогу… не смогу это забыть!
— Для того и показал, — сказал он жёстко. — Чтобы не забывала. Чтобы знала, от чего спасать своих. Не когда уже будет поздно, а сейчас. Страх, что парализует, — губит. Страх, что заставляет двигаться, думать, готовиться — спасает. Вот и вся наука. Теперь ты понимаешь, почему третий ребёнок может погубить всех вас? Вы втроём с детьми могли бы спрятаться или убежать раньше, но младенец замедлил вас, выдал ваше убежище, ослабил тебя, не позволил тебе защитить старших детей, уйти раньше из деревни.
Он встал, подошёл к печке, погладил тёплую кладку.
— А теперь ложись. Утро вечера мудренее. Видение вымотало.
Дед забрался на печь и устроился между внуками.
Шура так и осталась сидеть за столом, уставившись в тёмное окно, где бушевала метель. Зима никак не желала уступать своё место весне.
Видение не уходило. Оно впилось в память, как заноза, каждый раз вспыхивая с жуткой детализацией: хруст снега под сапогами солдат, пар изо рта у Нюши, точный узор на варежке Ваньки, которую она вязала прошлой зимой. И нож. Нож, входящий в детскую спину.
— Шура, ложись, — протянул дед с печки. — Завтра думать будешь, а сейчас нужно спать. Это всё не завтра случится.
— А когда, дедусь? — спросила она его с тревогой в голосе.
— Скоро, Шурка, скоро, но время ещё есть, чтобы подготовиться.
Но в её внутреннем мире видение уже случилось. Оно было теперь прошлым, которое предстояло предотвратить.
Она встала, ноги её были ватными. Подошла к печи, положила ладонь на тёплый бок. Сверху доносилось ровное дыхание деда и детей — три разных ритма, сливающихся в один убаюкивающий шум. Её собственная кровь шумела в ушах громко и неровно.
Медленно, как во сне, она прошла в спальню. Семён спал, повернувшись к стене, его спина под одеялом дышала глубоко и спокойно. Ей вдруг дико, до слёз, захотелось разбудить его, прижаться к этому простому, сильному теплу, рассказать всё. Но слова застряли комом в горле. Как рассказать то, что нельзя не то что словами, а мыслями до конца оформить? Как поделиться ледяным ужасом, который навсегда поселился у неё внутри?
Она легла рядом, не раздеваясь, только стащив с ног тёплые носки. Уставилась в потолок, который навис тёмным над головой. Перед глазами снова и снова прокручивался кадр: она сама, падающая в снег, и Нюша, стоящая над ней. «Это не должно случиться, я не допущу этого», — тихо прошептала она.
Шура закрыла глаза и постепенно провалилась в тяжелый сон.
А за окном метель наконец стихла. На прояснившемся небе появились бледные, холодные звёзды. Они светили на застывшую, заснеженную землю, под которой уже копошились первые, невидимые ростки будущей беды.
Автор Потапова Евгения