Повитуха уже склонилась над роженицей, её пальцы ловко исследовали, зашивали, останавливали кровь. Дед Степан отступил на шаг, прислонился к стене. Силы, наполнявшие его секунду назад, будто выплеснулись наружу вместе с этим криком нового человека. Его трясла мелкая дрожь, пот рекой струился по лицу, смешиваясь с копотью и запахом тления.
В предбаннике послышались шаркающие шаги. В дверь, бледная как смерть, заглянула фельдшерица.
– Можно… можно войти? – прошептала она.
– Входи, – буркнула Никаноровна, не отрываясь от работы. – Делай, чему учили. Ребёнка осмотри, пуповину обработай, как следует.
Алёнка, словно во сне, подошла к свёртку, развернула его. На её лице застыла смесь профессионального интереса и неверия. Малыш, уже розовеющий, сучил ножками и кричал что есть мочи.
– Он… он же… – начала она.
– Он живой, – резко оборвал её дед Степан. Его голос был хриплым, вымотанным. – И мать жива. Всё. Остальное – твои дела.
Он медленно выпрямился, с трудом разогнул спину. Взглянул на Ёлку. Она лежала с закрытыми глазами, но дыхание её стало глубже, ровнее. Страшная синева сходила с её губ.
– Зинка, – сказал он тихо. – Смотри за ними. Как очнётся – тёплым молоком с мёдом отпаивай. И чтоб ни гу-гу. Поняла? Никто не должен знать, как тут всё было.
Девушка кивнула, глядя на него с благоговейным страхом.
Дед взял свой нож, вытер его о тряпку, сунул в ножны. Потом, не глядя ни на кого, вышел из парилки, прошёл через предбанник и вывалился на свежий воздух.
Холодный ветер обжёг разгорячённое лицо. Он сделал несколько глубоких, жадных вдохов, пытаясь выгнать из лёгких запах крови, смерти и дыма. Его руки всё ещё дрожали.
Фёкла к нему тут же подскочила.
– Ну что, батюшка, живы? – спросила она его с тревогой.
– Живы, – кивнул седой головой старик. – Воды принеси.
Он стоял босой около бани, от него во все стороны шёл клубами пар. Широкая грудь вздымалась туда-сюда. Фёкла глянула на него, ойкнула и куда-то побежала. Вернулась через пару минут с ведром воды и протянула его деду. Он хмыкнул, схватил его руками и принялся жадно пить.
– А теперь полей на голову, – он вернул ей ведро и наклонился.
Фёкла ничего не стала ему говорить, а вылила остатки воды ему на голову и плечи. Старик отряхнулся, как собака, собрал с лица воду и сбросил её на землю.
– Ух, хорошо. Идём в избу, неча тут торчать, простынешь ещё, – сказал он ей.
Женщина засеменила по тропинке к дому. Он натянул на ноги высокие сапоги и зашагал за ней следом.
В избе было прохладно. Фёкла сразу кинулась к печке, а дед Степан сел на лавку и стал осматриваться.
– А где второй? – спросил он. – Что-то в бане я его не увидел.
– Да вон, в колыбельке спит. Мы же, когда вторые сутки пошли, сразу его сюда отнесли, чтобы не перегрелся.
Дед встал со своего места и подошёл к колыбельке, которая стояла рядом с печкой. Младенец не спал, а смотрел на старика умными тёмно-серыми глазами.
– Вон ты какой, – улыбнулся старик. – Самый первый, самый смелый, шустрый. Ох и дадите вы жару мамке вдвоём с братом. Ох, и не вовремя вы родились, не вовремя, – покачал он головой.
– Дед Степан, чавой-то ты. Всю жисть бабы детёв рожали. Они, вон, нас не спрашивают, берут и родятся, – Фёкла шуршала кочергой в печи. – Надо нам или не надо.
Он погладил по щечке младенца, тот нахмурился и посмотрел на деда.
– Ух, с характером мужичок, – хмыкнул старик.
Он отошёл от колыбели, вернулся к лавке и тяжело опустился. Снова потянулась к нему усталость.
– На, выпей, родной, – Фёкла подсунула ему глиняную кружку с чем-то тёмным и дымным. Не спрашивая, он отхлебнул. Крепкий, горький травяной отвар с мёдом обжёг горло, разлился тёплой волной по уставшему телу. Он крякнул.
– Спасибо, Фёкла.
– Да что уж… – она махнула рукой, села напротив, уставившись в огонь. – Ты её с того света вытащил, да и малявку тоже. Как же так… баня вся ходуном ходила, мы с Алёнкой слышали. И из трубы что-то жуткое чёрное со свистом вылетело. Такое и не приведи Господь. Это ж… порча, что ли?
Дед медленно поднял на неё глаза. Взгляд его был усталым, но ясным.
– Не порча, Фёкла. Беда. Беда шла за ребёнком, хотела забрать. А может, и за матерью. Да не вышло. Сопротивление встретила. Вот и всё.
– А ты… а ты эту беду… – Фёкла не нашла слов, только глаза её округлились.
– Я сделал то, что надо было сделать. И Никаноровна сделала. И Ёлка сама держалась. Всем миром, значит, отбились. – Он допил отвар, поставил кружку на стол. – А теперь слушай, Фёкла. То, что в бане было – забыть. Всем забыть. Алёнке, Зинке – всем. Скажите, что Никаноровна своими травами помогла, что само вышло. Поняла?
Женщина кивнула, но в её глазах читался немой вопрос: «А зачем?»
– Потому что люди боятся того, чего не понимают, – сказал дед, словно угадав её мысли. – А бояться сейчас – последнее дело. Скоро и без того страху хватит.
Он поднялся, зашагал к двери. Время уходило, а самое главное он ещё не сказал. Не сказал Шуре.
– Иди, присматривай за ними. Дай знак, если что. А мне… мне пора.
Хлопнула дверь в сенях. В дом ввалилась раскрасневшаяся Зинка.
– Дед ещё не ушёл? Он свою тужурку забыл и мешок, – она упёрлась взглядом ему в грудь. – Ой. Вот, держи. И Ёлка сказала куру тебе дать. Токмо ей шею надо свернуть и ощипать. Я попозже к Шурке принесу.
– Живую принеси, – велел дед. – Я сегодня у внучки ночевать останусь.
– Хорошо, – кивнула Зинка и отошла в сторону, пропуская его.
Он вышел на крыльцо, глотнул холодного воздуха. День клонился к вечеру, небо наливалось свинцовой тяжестью, предвещая снегопад. Дед Степан натянул тулуп, поправил шапку и твёрдо зашагал по застывающей грязи, оставляя за спиной избу, где появились две новые жизни, вырванные у судьбы.
Дошёл до дома Шуры, толкнул калитку. Во дворе уже стояли густые сумерки. В окне кухни прыгал жёлтый, тёплый свет — Шура зажгла керосинку. Он остановился на крыльце, стряхнул с сапог налипшую грязь и вошёл в сени. Там разделся и шагнул в тёплую кухню.
– Ну что? – спросила она тихо, закрывая за ним дверь.
– Живы, – сказал дед, опускаясь на лавку у печи. – Все живы.
Шура зажмурилась, провела рукой по лицу. Сказала «слава Богу» — шёпотом, в пространство.
– А как она? Ёлка-то?
– Отойдёт. Крепкая. Держалась. А где Семён? Не пришёл ещё с работы? - стал озираться дед.
– Пришёл, коровник чистит. Сейчас вернётся, и ужинать будем. Устал? - спросила Шура.
– Есть немного, – кивнул дед Степан.
Он помолчал, глядя, как Шура, не задавая больше вопросов, ставит на стол горшок со щами, режет хлеб. Её движения были точными и спокойными.
– Зинка куру живую принесёт, – сказал дед. – Я у тебя на ночь останусь. Надо поговорить.
– Говори, – Шура села напротив, сложив руки на столе.
Дед глубоко вздохнул и начал.
– Шура, третьего не рожай.
– Как же так. Почему? Да и не беременная я. Ну и вдруг третий будет, я же замужем, – она с тревогой на него посмотрела. – Только хорошо вот жить начали. Это что же, а как же… Дед?
– Погубит он всех. Понимаешь? – в его глазах мелькнула боль.
– Но как… как же так… – прошептала она, и в её глазах заплескался ужас, смешанный с протестом. – Это же грех… Нельзя так…
Он наклонился через стол, приблизив к ней своё измождённое, серьёзное лицо.
– Ты мне сейчас не как внучка, а как мать отвечай. Смотри на Ваньку. На Нюшку. И скажи: ты готова ради призрака ещё одного младенца их жизнями рискнуть?
– Дед… – выдохнула она, и по щекам у неё потекли слёзы. – Да как же… жить-то после этого?
– Жить, – сказал он безжалостно. – Ради них жить. Работать, бороться, хитрить. И молиться, чтобы третий не пришёл. А если… – он запнулся, впервые за весь разговор, – если природа тебя подведёт… то знать, что делать. Я научу. Травы есть. Горькие. Да и ты сама всё знаешь, бабоньки ко мне за этим частенько бегали. Ты всё видела.
В сенях хлопнула наружная дверь, послышались тяжёлые, усталые шаги и мужской кашель. Семён вернулся.
Шура мгновенно вытерла лицо подолом фартука, сделала глубокий, судорожный вдох. Когда муж вошёл в кухню, она уже стояла у стола, наливая щи в миски. Руки её не дрожали.
– Дед Степан, – кивнул Семён. – Рад видеть. Всё в порядке?
– Всё, – отозвался дед, и его голос снова стал обычным, бытовым, только чуть более усталым. – По делу зашёл. На ночь останусь.
Семён протянул руку и пожал крепкую ладонь старику.
– Сам знаешь, мы всегда рады тебе, – сказал он, усаживаясь за стол.
Они стали ужинать, в тишине застучали ложки.
Автор Потапова Евгения