Утром с Ниной прощались тепло. Казалось, и правда, нашла Аня в этих краях сестру. Обещала Нина приехать в гости.
– И всё-таки ты – дитя Дуэнтэни, Ань.
– Почему же? – улыбалась Анна.
– Счастливая. Разве нет? В зимнем лесу одна, с пуповиной неперевязанной осталась, а добрый человек, отец твой, тебя нашел и вырастил.
– Верно, – с грустью кивала Аня, – Наверное, ты права.
Даба надела на голову ей лисью шапку. Аня объясняла, что шапка в машине у нее есть, но Даба не сдалась – шапку подарила, а ещё собрала мешочки травяного чаю с ягодами, кульки с сушеными грибами.
– Домой поезжай. Снег будет. И помни: дочь лесной хозяйки должна быть умной и великодушной, – сказала Даба на прощание.
Великодушной ...
Темно-зелеными лентами полезли по склонам распадов густые сочные кедрачи. Аня ехала в деревню Красная Кедровка. Туда, где жила баба Иса – Раиса Волкова. Пошел лёгкий снег.
Кедровку нашла она быстро. Совсем это рядом, километрах в восьми по дорогам. А по прямой – и того ближе.
Дом Волковых ей показали сразу. Дома здесь стояли плотно, какая-то особая застройка. Возможно из-за окаймляющей деревушку реки, которая сейчас лишь угадывалась по склоненным густым ивам, белым от снега.
Звучала в голове любимая папина и Милана песня:
"Вот поворот какой делается с рекой.
Можешь отнять покой, можешь махнуть рукой..."
Машину остановила возле дома. Шапка Дабы ей так понравилась, что в ней она и осталась. Возле крыльца во дворе стояли большие санки, женщина в стеганой фуфайке выносила из дома что-то, ставила на них. Услышала подъехавшую машину, замерла, посмотрела на Анну.
– Здравствуйте!
– Здравствуйте! – женщина вытирала руки, была она уже не молода.
Аня зашла во двор, собак тут не увидела.
– Я ... Мне б поговорить с сыном Раисы Волковой.
– С сыном? На работе он. А чего надо-то? Откуда Вы? Из собеса?
– Нет, я по личному делу. Я хотела о прошлом спросить, о делах его матери Раисы.
Женщина нахмурилась, наклонилась к саням. На санках стояли трехлитровые банки с молоком, обернутые тряпицами.
– Не знает он ничего. Ничего и не расскажет. Надоели уж толдычить о ней. Только плохое и помнят, а хорошее быстро забыли, – ворчала она, – Журналистка, да?
– Я? Нет, что Вы. Говорю же – по личному. Родилась я тут в тайге. Вот и хотела... Может он хоть что-то помнит? А?
– Говорю же – нет. Мы не тут жили. Мы уж потом сюда приехали, так откуда ему знать! – женщина нервничала, раздражалась, разговор ей явно был не по душе.
Ане стало стыдно. Чего она привязалась к человеку. Ясно, что люди забыть о прошлом матери хотят, а их тревожат вон даже журналисты.
– Вы простите. Понятно, что зря ехала. Столько времени прошло. Я на всякий случай завернула, – кивнула она, – Поеду, – у калитки оглянулась, – А может Вас подвезти? Вам куда?
Женщина взглянула заинтересованно.
– На трассу. Молоко там берут хорошо. Чё, правда, подбросите?
– Молоко? А сколько у Вас? – Аня вернулась.
– Шесть баллонов. Вон какое – сметана одна. Жалко, вот и вожу. Очень хорошее молоко у нас. Не нужно Вам?
– Нужно. Я все заберу. Сколько?
– Так по шестьсот у нас нынче, – недоумевала хозяйка, – Всё? Все шесть баллонов что ль?
Аня вернулась к машине, взяла и протянула женщине деньги.
– Сдачи не надо.
Подтянули вместе санки к машине, аккуратно уставили банки в салоне.
– Ох, дороги наши! Погодьте, тряпку на пол дам, не побились бы. Куда Вам столько-то?
Аня махала рукой, она и сама не знала – зачем, просто хотела сделать какое-то доброе дело. Но точно знала, что молоко есть кому раздать. Женщина вынесла ещё две литровые банки сметаны.
– Так чё, правда в тайге родились? А мать свою знаете?
– Говорят – таежная медведица, хозяйка тайги.
– Чего-о? – усмехалась хозяйка, – Вот ведь ...люди. Так мать что ли ищете?
– Мне кажется, что я уж и сама не знаю, чего ищу. Просто правду, наверное. Я ведь и не знала, что мои родители мне не родные.
Женщина смотрела на нее уже по-другому – внимательно и сердобольно.
– Погодите, – пошла в дом.
Аня решила, что вынесет ещё чего-нибудь молочного, но женщина вышла с толстой черной тетрадкой, протянула ей.
– Посмотрите вот. Никому мы тетрадь эту не показываем особо. Свекровь ведь тут за какую-то старуху-колдунью принимали, а она медиком была. Просто во времена голодные вот так на жизнь себе зарабатывала. Незаконно, конечно. Пряталась, арестов боялась. Она и в старости в маразме уж все вон за сараем пряталась – боялась, что придут и арестуют. Она грамотная была – всех "пациентов" записывала, документы спрашивала у многих, ну и процедуры писала.
Они сели в машину, открыли тетрадь.
– Видите: вот срок беременности, а – аборт, значит, вот лекарства. Вот – дата, – поясняла сноха Исы.
Сначала записи шли часто – по несколько в месяц. Потом – реже. За 1970-й год – всего пять записей. Потом перерыв. А в 1971-м – одна... И та не слишком разборчива. Но читалась:
"Стамко Елизавета Сергеевна, 1952 г.р. Р. Лпхоз "Мухен" Лазо, Лесная 7...."
Дальше шли медицинские термины, лекарства, непонятные закорючки. Но это было уже не столь важно.
– Вот... Это то, что надо. Наверное, это..., – Аня схватила ручку, старательно все переписала.
– Снег валит. Как доедете-то?
– А где это?
– Лазо? Так это километрах в ста от Хабаровска. Поедете искать, так уж меня не выдавайте. Костя думает, что сожгла я тетрадку, а я вот ...
– Да? Спасибо Вам огромное. Для меня это очень важно.
– Как же вы потерялись -то с матерью?
– Не знаю. Это и хочу понять.
– А нужно ли? Вон ведь... , – она оглядела машину, – И неплохо все у Вас. Старое -то ворошить не всегда ведь на пользу.
– Может Вы и правы. Но раз уж я узнала, то надо идти до конца, – вздохнула, поблагодарила женщину, слегка улыбнулась – удача пока была на ее стороне, – Тем более, мне туда по дороге.
– А старую Ису строго не судите, – говорила женщина в дверь, – Она уж сама себя больше других осудила. Даже умом на этой почве тронулась. Сын у нас в Осетии погиб, служил срочную, так муж считает – за грехи прошлого матери. Ох, – вздохнула женщина тяжело, утерла уголки глаз, – Простите уж...
***
Миша и Егор, друг его, с которым работали вместе, уже побывали в Уначах. Приехали часа через три после того, как Аня оттуда уехала. И вот болтливый народ в наших селах, но стоит засомневаться – так и молчать будут стойко.
Вот и сейчас на вопросы незнакомых людей о том, зачем приезжала девушка Анна, Даба отвечала односложно:
– Грибов сухих взяла, ягод, чая. Уехала утром.
Куда? Да кто ж ее знает... О Нине не сказала ни слова. Зачем? Это их тайна. Тайна их охотничьего поселка. Анна имела право ее знать, дочь Медведицы все-таки, а кто эти люди – Даба не знала.
– Да поймите, она потеряться может на этих дорогах. Тучи вон идут.
– Ее хозяйка тайги всегда выведет, – тихо утверждала безграмотная бурятка, – Она дочь Медведицы.
Миша пожимал плечами, махал рукой. Ну, и где теперь ее искать? Они ездили по ближайшим дорогам, но увы...снег заносил следы. Они кружили по местности.
– Тут что-то не чисто. Ну-ка, свяжи меня с Антоном Романычем. Не ловит? Ладно, чуть позже попробуем.
Только через час рация заработала.
– Миш, слышишь? – кричал с того конца директор, – Она там ищет мать. Слышишь?
– Кого? Мать? Она же...
– Да не мать, не Свету. Свою родную мать, понимаешь? Она не родная нам, Гришка проболтался, только он знал, вот она и поехала. Мы ее с Баиром на охоте нашли. Слышишь, Миш.
Теперь это слышали все посты, все, кто был снабжен этой рацией.
– Слышу, Антон Романович. А зачем он ей сказал?
– Не он. Он сыну проболтался. Я думаю – Лешка ей сказал.
– Мы сейчас вернёмся в Уначи, Антон Романыч. Может и удастся что-то узнать.
На этот раз в охотничьем доме застали они Нину. Она, волнуясь, и рассказала про Красную Кедровку – место, куда могла направиться Аня.
Вот только времени прошло много. В Кедровке их встретили настороженно, ничего не пояснили. Там они потеряли ее следы.
***
В стекло летел снег. С юго-запада тянулись хмурые тучи. Запорошенные снегом пространства, лес, холмы и буреломы покрылись белыми пушистыми капюшонами. Ехать пришлось медленно. Она нашла заправку, залила полный бак, оставила женщине на заправке банку молока.
Сейчас в голове у нее смешалось все. То она думала о предательстве Алексея, то о Елене, то об отце с матерью, то об этой старухе Исе. Снег валил все гуще, в конце концов видимость стала близка к нулевой.
Уже казалось, что летит она над миром в белом пространстве. А потом и вовсе привиделось, что она вовсе не в черной "Волге", а в белоснежной берлоге, и какая-то мать-медведица баюкает ее, держа на руках.
Аня стряхнула головой. Останавливаться нельзя – не вытянет потом машину. Она двигалась довольно уверенно.
Но в Мухен прибыла уже когда начало темнеть. Болела спина, гудели ноги, хотелось есть. Она нашла адрес, остановилась возле голубого коттеджа на два двора. С какой стороны живёт Елизавета Сергеевна Стамко, и живёт ли она здесь – непонятно.
Аня достала собранные доброй Дабой бутерброды, открыла банку молока, пила верхние сливки прямо из банки. Надо было собраться с духом.
Она быстро утерла рот, подхватила банку с молоком и направилась к дому. В калитку вошла спокойно, собака есть, но на цепи. Постучала в дверь. За стеной услышала быстрые шаги.
– Кто там? – голос детский.
– Скажите, Елизавета Стамко тут живёт?
Дверь открылась, за ней мальчик лет тринадцати в трикотажных штанах, нательной майке и тапочках на босу ногу.
– Не-ет. Тут мы живём, Полежаевы.
– А с той стороны дома, не знаешь? Не живёт такая?
– Не-ет, там Ивановы живут, дед с бабкой.
– А раньше? Раньше тут не жила такая?
– Я не знаю.
Ну, да, откуда может знать ребенок про "раньше", а вот дед с бабкой – соседи, вполне.
– А Вы молоко продаете?
– Держи, – протянула она банку, – Осторожно, тяжелая. Я не продаю, я дарю.
Аня избавилась от банки и решила идти в другой двор, как вдруг мальчик ее окликнул.
– Так может Вам мама нужна? Она, вроде, раньше была Стамко как раз.
– Что? А зовут ее как?
– Елизавета...Елизавета Сергеевна. Ее тут все знают, она в садике работает. Скоро придет.
– Ох, отлично. Тогда я в машине не подожду.
Мальчик не спорил. В дом приглашать не стал. А Аня села в машину и подумала, что, если, и правда, окажется, что эта Елизавета – ее мать, то мальчишка этот – получается ее брат. Странно это... Как можно одного ребенка бросить умирать в холодном лесу, а другого – растить и любить.
Миловидная женщина в светло-сером пальто, белой пуховой шали и валенках взялась за ручку калитки, когда Аня ее окликнула. Она оглянулась, и Аня практически нутром почувствовала – да, они похожи. Когда подошла ближе, уже так не казалось, но издали...
– Здравствуйте, Вы ко мне? – спросила женщина приветливо.
– Если вы Елизавета Стамко, то – к Вам. Здравствуйте.
– Я Полежаева давно по мужу, но в девичестве была Стамко, да.
– Хорошо, – кивнула Аня и замолчала. Она придумала разговор, пока сидела в машине, но вот как начать – не знала.
– Вы о месте в саду? Но это не ко мне...
– О месте? Нет. Я по личному вопросу. Я..., – Аня набрала воздуха, – В общем, в 71-м году Вы побывали у Раисы Волковой в Красной Кедровке. Там родилась у Вас девочка. Так вот – эта девочка – я.
Она выпалила и замолчала. Губы женщины на глазах побелели, она схватилась за калитку, ее повело, Аня ухватила ее за рукав.
– Вам плохо?
Но женщина пришла в себя, замотала головой.
– Нет, Вы ошибаетесь. Это кто-то другой, наверное. Мой ребенок умер тогда. Я все время думала, что это мальчик.
– Может и ошибаюсь. Просто в дневнике этой Раисы единственная запись – второго марта. И меня нашли второго марта. Скажите, вы где родили ребенка?
– Где? Я ... Господи! Этого не может быть. Нет, не может. Вы ошибаетесь. Вы явно ошибаетесь.
– Я родилась в таёжной заброшенной землянке, – начала Аня, – Меня там отец нашел. Ну, человек, который стал мне отцом.
– В землянке? Нет... Это лачуга была, не землянка... О, Господи! – она подняла глаза на Аню, начала разглядывать. Аня сняла лохматую лисью шапку, чтоб разглядела ее женщина получше.
– Как же? – бормотала она, – Но этого не может быть...
Потом немного пришла в себя.
– Пройдем в дом. Нет, там Макс, не поговорим.
– Может, в машину? – предложила Аня, хотя очень хотелось в дом – она замёрзла, боялась за аккумулятор.
– В машину? Нет, пошли в дом. Я сейчас Макса отошлю куда-нибудь.
Дом уютный, теплый, много цветов.
– Максим, почему посуда не мыта? Опять ты...
– После помою, мам...
Она пригласила Аню в комнату, сама убиралась на кухне, отправляла сына куда-то. Аня сидела на мягком диване, закрыв глаза. То ли от усталости, то ли от избытка впечатлений последних двух дней – совсем не было эмоций. Никаких. Даже любопытство растаяло.
Потом Елизавета зашла в комнату, позвала ее к столу. Аня тяжело поднялась. Елизавета молча налила ей лапши, поставила, положила хлеб. Аня отказываться не стала, взяла ложку и начала есть.
Елизавета начала рассказ без предисловий.
– Банальная, в общем, история. Мне и двадцати не было. Я из дома уехала, работать пошла, влюбилась. Ну и... Домой вернулась беременная. Аборт поздно делать – переходила. Батя у меня строгий был, боялась я его очень. Его и мама побаивалась. Он тогда замом секретаря партийного у нас в районе работал.
Мама в бане мое положение заметила первая. Плакала, конечно. Как отцу сказать – не знаем обе. Я тогда в магазин устроилась, с работы прихожу как-то, отец сидит – чернее тучи. Мать глаза отводит. Ну, догадалась – сказала она. Так ведь и у меня уж живот, как сам не заметил?
В общем, долго он ходил хмурый, мы уж думали – смирился. А в один день вдруг велел собираться. Куда? Мать догадалась, конечно. Ну, и мне говорит – нашел кого-то, кто поможет от ребенка избавиться. Я – в слезы. Мать – к нему, а он, как камень. Боялся позора очень.
Поехали мы просто на рейсовом автобусе. От трассы километров пять пешком шли. Пришли, а бабка – ни в какую. Даже во двор не пускает. Потом пустила, объяснила, что делом этим больше не занимается – милиция ее пасет, соседи наблюдают. Тюрьмы она боялась. Так и говорила: "Не хочу на старости лет в тюрьму попасть."
Как и чем уж уговорил ее отец, не знаю. Я во дворе сидела, а они – в доме. Вышел – глаза красные, как будто плакал там. В общем, оставила меня Иса, только сказала, что на роды в другое место пойдем. Тут, дескать, соседи, милиция с проверкой нагрянуть может. Дома там близко стояли.
Аня кивнула. Она была там – видела.
– А дальше, как в тумане все. Помню – шли на лыжах, она санки на широких полозьях с какими-то вещами везла, я – за ней. Помню стены этой лачуги, ну и остальное моментами ... Боль, конечно, помню, старуху... Но она помогала хорошо очень, легко все прошло. Мне в роддоме так не помогали, когда детей рожала, а она... Только таблетками она меня ведь кормила какими-то, чтоб роды вызвать, и чтоб боль снять, поэтому сами роды я плохо помню. Выпала какая-то часть из сознания.
Помню только, как обратно она меня везла на санках, а вокруг собаки, как волки. Лай стоит. Потом подняла она меня, выдохлась, видать, велела самой идти. И я шла довольно сносно. Сказала она, что ребенок мертвый родился, а ее выследила милиция с собаками, пришлось бежать.
А потом, когда отец на следующий день приехал, она не отпустила нас сразу. Велела ждать. А сама на полдня пропала. Отец психовал, хотел уж без нее меня увезти. Но она вернулась – усталая, убитая вся. Выгнала нас практически на следующее утро, злая.
Елизавета посмотрела на Аню.
– Как звать-то тебя?
– Анна.
– Анна, значит... Жива, значит... , – вздыхала она, – Да, это было второго марта. Четвертого мы уж дома с отцом были. Я вот сейчас думаю – знала Иса, что ты жива. Мне кажется, искала она тебя тогда. Потому и вернулась удрученная, что не нашла. Я ведь тоже не раз об этом думала – все казалось, что слышала писк ребенка. Но говорю же – совсем невменяемая тогда я была. До трассы когда с отцом пошли – падаю. Встану на колени и в снег ложусь. Думала – орать будет, а он и сам как-то сник. Рядом сядет, посидит, потом поднимает, на себе тащит. Понял, видать, чего натворили, да поздно... Еле дошли тогда до трассы. Какой уж автобус – ушел. На попутке добирались.
Аня слушала напряжённая, помешивала остывший чай. Елизавета замолчала, молчала и Аня.
– Знаешь, Ань, прощения за такое и у Бога не вымолишь, – начала Елизавета, – Чего это – человеческое прощение? Мне самой себя не простить, а ты уж как знаешь. Одно скажу – если злобу в сердце на меня оставишь, трудно тебе самой будет. Не мать я тебе никакая. Какая уж мать? Вот кто тебя вырастил – та и мать. И отец настоящий – тот, – она трясла головой, как будто прогоняя наваждение, – Чудо какое-то! И в то, что сидит моя дочь передо мной поверить не могу. Всё то, как во сне было, в другой жизни, – она смотрела в окно, – Но видно, возвращать долги пришло время ...
– Получается эта Иза охотников приняла за милицию? – Аня все пыталась представить ту ситуацию.
– Наверняка. Решила, что ее ловят. Все причитала: "Обложили волчицу, обложили..." Она же Волкова. В тюрьму не хотела, да и не молодая уж была, может с головой что. Но только не ее вина – моя, отца. Господи! Как же странно это. Я вот себя никогда такой уж грешницей не считала. А теперь ... Страшно это ...
– Ладно..., – Аня поднялась немного потерянная, не все ещё улеглось в голове, – Я поеду. Меня уже потеряли все.
– Постой. Как же... Хоть немного расскажи о себе. Кто родители, где живёшь? И...
– Нормально. Мама, правда, умерла двенадцать лет назад. Очень хорошая была мама. А отец... Отец меня потерял сейчас, наверное. Он замечательный. Вот только о том, что нашел меня в тайге никогда не говорил. Я случайно узнала. Узнала и рванула в эти края. И вот видите, как быстро все получилось узнать.
Анна прошла в прихожую, обувалась, застегивала сапоги. Как вести себя с новоявленной матерью она не знала, поэтому спешила. Злости не было, но и нежности – тоже. Вроде как мать перед ней, а она совершенно к ней холодна. Хотелось скорее уехать. Очень хотелось обнять папку – единственно родного ей человека. Ясно всё теперь.
– Ань, ты не суди строго. Может адрес оставишь? Или телефон... А лучше бы осталась, стемнеет скоро, и снег...
– Давайте напишу, – Ане было как-то всё равно сейчас.
– Я ... От ошибок юности никто не застрахован. Прости и...., – она тоже искала слова, не знала, что сказать на прощание, – Себя береги, обманывать не позволяй.
– Я не позволю, – Аня черкнула номер, застегнула пальто, спешила, в горле вставал ком обиды.
– Вот и хорошо. Я вот однажды поверила человеку, и видишь как ...
– А кто он? Ну, тот, который Вас предал, – язык не поворачивался его назвать отцом.
– Ооо, он большой человек, – махнула ладонью Елизавета, – Директор завода. Я секретаршей к нему пришла, юная, наивная. А он женат. Конечно, обещал, что вот-вот разведется... Влюбилась, поверила.
– Директор завода? – Аня уже оделась, взяла сумку, – А какого завода?
– Химического, под Хабаровском. Но он тебя не признает, ты не думай, – подняла глаза на Аню, – Он и меня-то давно забыл. Думаю, таких, как я, у него было много. Глупые мы по молодости.
В оцепенении уже Аня произнесла:
– А звали его как?
– Его? Ну-у... Антон... Антон Романович. Насколько мне известно, он так и директорствует там.
– Антон? А он...это... Он знал, что Вы ждёте ребенка?
– Зна-ал. Денег даже сунул с намеком, чтоб аборт сделала. Я тогда деньги взяла, но ... в общем, трусила, просрочила... Вот так всё и случилось. Но я рада, что ты обрела настоящих родителей. Господи, спасибо тебе за то, что не оставил ребенка!
– Антон Романович – мой отец и есть.
– Что-о? – Елизавета глубоко вздохнула, – Он... Не может быть! Он охотился в тех краях. Неужели ... О, Господи!
Не обнимались, лишь кивнули, обеим – нелегко.
Руки Ани дрожали, она не помнила, как выехала со двора, погнала машину по снежной трассе. Запорошенная тайга, как будто по большому вертящемуся сказочному кругу мелькала за окном.
И опять ей казалось, что она выехала из реальности и оказалась там, где нет ни времени, ни пространства. Она висела в снежном потоке над серой полосой трассы с летящим навстречу снегом.
***