На заводе уже знали – пропала дочь директора. Алексею звонил отец, здорово выпивши, прошептал хрипло, что больше он ему не сын. Мать плакала: отец вчерашнюю ночь провел у Лопахина, а утром подал заявление об уходе. Он купил водки и пьет в гараже, не просыхая, целый день.
На его место уже взяли другого.
Мать Алексея звонила Антону Романовичу сама, пыталась получить объяснение, но так ничего и не поняла. Теперь твердила и твердила сыну о несправедливости начальства, переживала за личное.
– Как же так, сынок? Ведь они нашими сватами будут скоро! Как же мы теперь свадьбу соберём? Как же вы с Анечкой?
Алексей причину конфликта, конечно, знал, но матери не говорил. Не говорил пока и о том, что никакой свадьбы не будет. И вот об этом он переживал куда больше – он очень надеялся на Анины акции. Он кусал губы, ругал себя и обстоятельства, но больше всего ругал Елену.
"Какая же дура эта Ленка! Может ещё что-то можно было исправить, но ее язык завел все слишком далеко. Теперь, если Аньку и повернуть, наплести ей чего-нибудь, поклясться в вечной любви, то Романыч и слышать не захочет ни о какой свадьбе."
А всё так хорошо могло быть! Ему не хватало совсем чуть-чуть до получения собственности.
Вчерашний день вспоминался, как одна большая глупость.
– Ты зачем ей это выдала? – спросил он Ленку вчера, после того, как ушла Аня, – Кто тебя просил?
– Леш, ты что, мы же собирались ей сказать.
– Собирались! Дура ты, Ленка! Все испортила. Всему свое время, а теперь...
– Можно подумать, после сегодняшнего она б с тобой не порвала в любом случае. Все равно не видать тебе ее акций, так чего тянуть? Пусть знает!
– Плохо знаешь ты любящих женщин.
– А ты, прям, знаток! Может ты ещё и любишь ее? – закусила губу.
– Да пошла ты со своей любовью! У вас в башке только цветочки. Вы, бабы, о деле наперед вообще думать не можете! Ты хоть понимаешь, что все испортила!?
– Ах-ах! Испортила! – она уже одевалась, бросила со злостью кофту на постель, – Да ты достал с этими своими тупыми мечтами! Где ты и где Анькин папашка! Он же с губернатором вась-вась... А ты?
– Да пошла ты!
– Сам пошел!
Он сидел в кресле, отвернувшись к окну. Она одевалась быстро, с остервенением, но потом как-то сникла. Вспылили оба.
– Леш, ну ладно тебе. Давай уедем, а? Вместе. Попробуем начать всё сначала.
– Чего ты понимаешь! Сначала теперь уже не начнёшь, время не то. Кончилась приватизация.
– Ну, другое что-то начнется. Торговать можно, вон у меня Лидка мотается...
– Отстань, Лен. Не до глупостей мне.
Лена осталась, ссориться ей с ним, видимо, не хотелось. А поздно вечером позвонил Антон Романович, и она схватила трубку. Вот тогда Лешка разорался сильно, они поссорились, она ушла домой в слезах.
Ночь Алексей почти не спал, все думал, как быть ему дальше.
Следующий день ходил по заводу, как в воду опущенный. Всё оборачивалось против него, и как исправить ситуацию – непонятно. В конце дня рабочего целый час он пытался переписать сведения аварийного аппарата. Мысли уходили, он путался и начинал с начала. Монотонно гудели приборы, вентиляция нагнетала нагретый воздух, было жарко.
Переписав, наконец, сведения в блокнот, Алексей вдруг почувствовал что очень устал. Последние бессонные ночи, волнения. Да и вообще в последнее время он чувствует себя не блестяще. Он хотел быть на коне, но пока не получалось. Отношения с Ленкой тоже выматывали, первая романтика и чувственность их скрытных отношений прошла. А теперь, когда все рухнуло, он вообще очень сожалел о связи с Ленкой.
По узкой темноватой лестнице он спустился в соединительный коридор, ярко освещённый лампами дневного света. Тёмными подпалинами в кадушках стояли и росли тут лимоны, олеандры и фикусы. Зелень любил директор. Алексей оторвал лист фикуса, смял в руке.
В коридоре догнала его Любочка, телефонистка АТС.
– Слушайте, Алексей Григорьевич, Алексей Григорьевич, только что звонили, – вдруг сообщила ему радостно, – Аня нашлась. Вернее, не нашлась ещё, но Антон Романыча искала какая-то женщина. Аня у нее была в Мухене. Представляете!
– А ему сообщили?
– Вот звоню. Бегу. Сейчас соединю их.
Это был шанс. Алексей полетел в гараж. Нужен был газик, на улице мело. По дороге выцепил водителя – полетели в сторону Мухена.
А телеграфистка Любочка с интересом слушала разговор директора с неизвестной женщиной, соединили их по внутренней связи.
– Здравствуйте, Антон Романович. Это Лиза Стамко, помните меня?
– Лиза? Нет... Что-то не помню. А... да-а, кажется, помню. Здравствуй, Лиза. А мне сказали, что это по поводу дочки звонят. У нас тут...
– Да, именно так. Аня была у меня Мухене. А потом я ... Там такая пурга началась, я очень испугалась и помчалась на почту звонить. Не надо было мне ее отпускать, но я... Я же совсем не знала о ней. Я растерялась. Простите. А потом мне сказали, что ее ищут.
– А зачем она там была у вас?
– Антон, тут такое дело... похоже, что она... Аня – моя дочь. И Ваша родная. Все сходится. Я не поверила, но...
– Что-о? Глупости! Боже мой, какие глупости! Чего она там себе напридумывала! Этого не может быть!
– Вот и я сразу не поверила. Но потом обдумала всё... Туда отвёз меня в 71-м отец, в Кедровку эту. Вы же помните, почему я уволилась...? Ладно, это уже не важно. Сейчас главное, чтоб Аня добралась до дома – там такая метель!
– Так она.... Аня что, все знает? Про меня, про тебя...
– Да. Я рассказала, простите. Но я не знала, что она теперь Ваша дочь. Антон, она должна всё понять, она хорошая девушка.
Антон Романович положил трубку, тут же соединился с Мишей, сообщил дрожащим голосом по рации тому новости про Мухен. Потом он встал, пошел к шкафу в кабинете за каплями. Но не дошел ... упал на пол.
Вскоре, раздирая воздух звуком сирены, на территорию завода въехала скорая помощь.
***
***
Черная "Волга" соскользнула с колеи, влетела в сугроб обочины, пробила его и потонула передними колесами в рыхлом снегу.
Аня пришла в себя, вылезла из машины, в сапоги сразу неприятно забился снег, а в лицо злой ветер швырял пригоршнями ледяные снежные колючки. У Ани не было лопаты. Она пыталась выехать, двигатель выл, прокручивая зарывающиеся в снежную глубину колёса. Она достала деревянную досточку, почистила под колесами, но только замёрзла: спина быстро взмокла, и холод тут же пробрался под одежду. Стало знобко.
Снег шёл густо, быстро покрывал кузов "Волги", скапливался в колеях, тяжёлым одеялом ложился на пространства вокруг. Она сел за руль, завела двигатель ещё раз. Машина заурчала, но с места не двинулась. Дорога была пустынна, темна. Кто ж поедет по просёлочной дороге в такую пургу ночью? Было ясно – сама она не выберется.
Оставалось только греться, включая мотор, и ждать утра. Аня совсем расклеилась, то плакала, то успокаивалась.
А что, собственно, произошло? Отец для нее стал лгуном. Он предавал маму, также, как Алексей – ее. Нет, он предавал гораздо хуже. Мама была его женой, они так много прошли вместе, а он бессовестно изменял. Потом еще хотел аборта. А там... там ведь была она...
Подлец!
Он такой же подлец, как и все. Не идеал, какой она себе нарисовала, не добрый папочка, не мужчина ее мечты, а лгун и предатель. Две мамы у нее, и обеих он предал. А ещё Аня думала о Елизавете, переваривала ее историю – страшную до мурашек. Как она это выдержала? И уже пропадала обида на родную мать, а обида на отца, наоборот, вскипала.
Да, это он виноват!
Бензин в машине кончался, наверное, она замёрзнет тут. Ну и пусть! Она должна была замёрзнуть там – в тайге, как только родилась. Так пусть это случится сейчас.
Лобовое стекло все выше заносило снегом, оставался только небольшой просвет вверху. Ветер выл, убаюкивая. И тут она увидела, что кто-то сбрасывает снег со стекла, прищурилась, всмотрелась в темноту ночи. Черная тень метнулась за стеклом, а потом опять кто-то провел по стеклу широким движением, счищая снег. Тогда она приоткрыла дверцу, дверца открылась очень легко. Перед ней на задних лапах в снегу сидела бурая Медведица, она махала лапами, как будто звала ее к себе.
Анна не сильно испугалась, скорее удивилась. Вспомнила про молоко, взяла с пола машины банку и шагнула к зверю. Она протянула молоко и окунулась в тепло медвежьей шерсти на животе, а Медведица глотнула молока и обняла ее тяжёлыми тёплыми лапами. Так сладко было тут – в ее объятиях...
Аню разбудил звук мотора. Уже рассветало. Она поднялась с руля, огляделась – она в машине, и нет никакой Медведицы. Охватила себя руками и вдруг ясно почувствовала тепло. Откуда? Машина такая холодная...
Не успела очухаться, как открылась дверца:
– Аня! Господи, Анечка! – Алексей вытягивал ее из машины, обнимал, трогал, вел к газику.
Она оглядывалась, искала Медведицу.
– Тут Медведица была.
– Что? Анька, нашлась, ну слава Богу!
И так сейчас Ане нужно было простое человеческое участие, что она, тут же и расплакалась у него на плече.
– Ты замёрзла? Где болит? Я тебя так искал! Так искал! Ты прости меня! Прости, дорогая! Это все Ленка! Ничего ведь не было, просто... Она пришла, понимаешь? Прости! Я люблю только тебя, Анечка! Только тебя!
Разум кричал – не верь, но Аня так устала никому не верить... и вообще она очень устала. Она была как будто не в себе сейчас.
И где же Медведица?
Машину они вытягивать не стали, решили, что вернутся за ней днём.
– Леш, там молоко в машине, его забрать надо.
– Какое молоко? Откуда?
Молоко перетащили.
– Ой, а у меня отец... понимаешь, он – предатель. Он маму не любил, – жаловалась она в машине, как маленькая.
– Да? А моя сейчас плачет второй день по тебе, а ещё.... Твой отец моего уволил. Отец пьет. Плохо все, в общем. Поехали ко мне, Ань! Ты простишь меня?
– Не знаю. Леш, если акции эти нужны тебе, забирай.
Он торопливо подхватил ее за плечи, жадно привлек к себе и ткнулся в холодные шероховатые губы, внезапно ставшие узкими и каменными. Анна не смутилась, не отпрянула, она лишь напряглась всем каким-то чужим телом. А потом без особого усилия отстранилась.
– Не надо, Леш, я не могу.
– Прости... А за акции спасибо. Для меня это важно. Поехали, возьмем сразу.
Аня мотала головой.
– Не получится. Они на даче, у меня и ключ вон в сумке, но там Тома. Она прибъет, но без разрешения отца не отдаст.
Алексей знал, что отец Ани в больнице, но молчал об этом. Цыкнул и на Кольку-водителя, чтоб рот не открывал.
– А давай заедем, вдруг ее дома нет.
– Да ну. Ночь почти. Где ей быть?
Заехали. Странно, но Томы дома не оказалось. Они зашли в дом, Аня окликнула Тому, потом взглянула на портрет матери и отца, сморщилась. С такой любовью отец смотрел на маму. Кругом – ложь!
Она открыла сейф, протянула Алексею акции. Теперь они для нее были простыми бумажками. Отец... пустота внутри. Но отчего-то волновал вопрос: куда делась Тома?
– Спасибо, Ань. Теперь у нас с тобой всё будет хорошо. Вот увидишь.
Аня шагала к выходу. Два чувства боролись в ней – желание остаться тут, выгнать Алексея, закрыться от всех или бежать отсюда дальше ...
– Леш, давай банку молока оставим Томе.
– Не надо.
– Надо, – она сама взяла банку, вернулась в дом, убрала ее в холодильник.
Далось ей это молоко, но она его упорно и последовательно распределяла.
– А отец искал меня? – спросила в машине.
– Да-а. Так все искали, Ань.
– Коль, ты тоже банку молока возьми, и ты, Леш.
Она думала, как теперь быть? Разговаривать с отцом сейчас не было сил, поэтому домой в квартиру ехать она не хотела. Но и в квартиру Алексея, где недавно ходила полураздетая Ленка, не хотелось тоже. Надо было остаться на даче, но поворачивать было поздно.
– Леш, а отвези меня к Ирине, а. Я пока не могу – к тебе.
Леша был покладистым, немного поуговаривал, но все же повернули к Ирине.
– А где ещё банка? Тут всего две, – заглядывала она в багажник.
– Так три из машины взяли. Одну в доме ты оставила.
– Нет, их три должно быть, – мотала головой Аня, вспоминала, – Значит там осталась, в "Волге".
Алексей отдал для Ирины свою банку молока.
Ирка встретила ее с удивлением, взяла молоко. Суетилась и она, и ее бабушка, стелила ей в комнате на диване. Начала задавать вопросы, но Аня остановила ее – потом. Аня упала и уснула почти сразу. О том, что Антон Романович в больнице, Ира не знала, телефона у нее дома не было, а с работы она вчера ушла раньше.
Но когда Аня уснула, Ира побежала на проходную завода. Оттуда позвонила в охрану, сообщила – Аня нашлась, привез Алексей, спит у нее. Там узнала и о том, что директора увезли в Хабаровск, в больницу.
А через пару часов, в пять утра, к Ире уже стучал Михаил.
– Пусть поспит, Миш. Такая вымученная. Антон Романовичу сообщили?
– Конечно.
– Как он? Так переживал за дочь, что прихватило, да?
– Да-а, многое произошло за эти пару дней, вот сердце и не выдержало. Скажешь ей, что мы машину откопали и пригнали, пусть не волнуется.
– Проснется, я скажу ей про отца?
– Конечно. Ему какая-то женщина позвонила, сказала, где Аню искать. После этого разговора и плохо ему стало.
Но работа для Миши окончена не была. Вскоре нашла его Тамара, домработница Антона Романовича. У нее – тоже новость.
***
Аня проснулась в чужом доме, вспомнила все, что произошло и поморщилась. Теперь уж поступок Ирины не казался таким страшным. Она услышала голоса: на кухне переговаривались Ира с бабушкой.
– Доброе утро, пропавшая. Где тебя носило – потом расскажешь, а пока вот садись завтракать.
– Спасибо, – это то, что было нужно: чтоб не спрашивали, и поесть, – Я сейчас, только умоюсь.
В уборной посмотрела на себя в зеркало – опухшая и растрёпанная. Немного привела себя в порядок. Внешность привести в порядок легко, а вот что делать с раздерганными чувствами?
– А ты чего не на работе? – спросила Ирину.
– Суббота. Ты вообще счет дням потеряла. С утра Миша уже был. Сказал, что машину твою они пригнали.
– Ну, не мою. Антона Романовича. Спасибо им, – ответила холодно, – А молоко забрали?
– Какое молоко?
– Там банка оставалась.
– Ничего он не говорил про молоко, – пожимала плечами Ира.
– Ты прости меня, Ир, за последние наши разговоры. Мне в последнее время кажется, что весь мир – сплошное зло.
– Ань, да я уж и сама себя костерю. Ты думаешь, легко это ... , – Ирина закусила верхнюю губу, чтоб не расплакаться, – Ань, я должна тебе сказать плохую новость: отец твой в больнице областной. Сердце прихватило. Его на скорой увезли.
– В больнице? Как ... Он... Ир, что с ним?
– Я не знаю. Тебе надо поехать туда.
И в этот миг нахлынул страх. А что если ... Если не договаривает она? Ирка вечно не договаривает. Если... Папка! Папка!
И в этот момент ушла недавняя ненависть.
– Ирка, он живой? Говори! – она вскочила на ноги, схватила Ирину за плечи, начала трясти, – Он живой, Ир?
***