— А если я ей просто не открою? Ну вот сделаю вид, что мы умерли. Или эмигрировали. В Антарктиду. К пингвинам.
— Кира, прекрати паниковать. Это всего лишь визит вежливости. Три дня. Семьдесят два часа. Четыре тысячи триста двадцать минут. Мы выдержим.
— Ты оптимист, Глеб. Ты не видел её глаз на фотографиях. Там же сканер, рентген и гидравлический пресс в одном флаконе. Она меня расплющит и не заметит.
— Не расплющит. Я купил тот чай, «Молочный улун», который она любит. И тапочки. Новые. Ортопедические.
— Ты святой человек, Глеб. Но я всё равно боюсь. У меня чувство, что надвигается ледниковый период локального масштаба.
Кира сидела на высоком барном стуле, болтая ногами в полосатых гетрах, и нервно крутила в руках крошечную латунную шестерёнку. Глеб, высокий, с копной непослушных тёмных волос, стоял у окна, выходящего на шумный Литейный проспект. Питерское небо, как обычно, хандрило, но в их просторной квартире-студии с высоченными потолками было тепло и пахло канифолью, старым деревом и химическими реактивами.
— Главное — НЕ ВЕДИСЬ на провокации, — наставлял Глеб, поворачиваясь к ней. — Мама — человек старой закалки. Для неё всё, что не укладывается в схему «школа-завод-пенсия», — это подозрительная ересь. А мы с тобой, мягко говоря, в эту схему не вписываемся.
— Это уж точно, — хмыкнула Кира, спрыгивая со стула. — Ладно. Операция «Идеальная невестка» начинается. Убрать реагенты, спрятать скальпели, прикрыть ветошью «пациентов».
Книги автора на ЛитРес
Она подошла к длинному рабочему столу, занимавшему добрую треть гостиной. Стол был завален инструментами, которые непосвящённому показались бы орудиями средневековых пыток, но на деле были тончайшими приборами для реставрации.
Кира и Глеб были парой, которую знакомые называли «чокнутыми мастерами». Глеб был лютье — он создавал и реставрировал струнные инструменты, специализируясь на виолончелях. Кира же обладала ещё более редкой и странной профессией: она была мастером по ремонту и реставрации автоматонов — старинных механических кукол, музыкальных шкатулок и сложных часовых механизмов.
Их квартира на Литейном была одновременно домом, музеем и мастерской. Здесь виолончели сохли на стапелях, как диковинные фрукты, а на полках сидели разобранные механические птицы, ожидающие новых пружин.
— Поезд прибывает в четырнадцать ноль-ноль на Московский вокзал, — напомнил Глеб, поправляя манжеты фланелевой рубашки. — «Сапсан» ждать не будет.
Прошло три часа.
Московский вокзал гудел. Глеб и Кира стояли у края платформы. Шум толпы, лязг колес, объявления диктора — всё сливалось в единый гул мегаполиса.
Из вагона бизнес-класса, царственно переставляя ноги, вышла Тамара Игоревна. Это была женщина-монумент. Её бежевое пальто сидело безупречно, на голове возвышалась сложная укладка, которая, казалось, была забетонирована лаком, а в руках она держала лакированную сумку так, словно там лежали коды запуска ядерных ракет.
Глеб шагнул вперёд.
— Привет, мам.
Тамара Игоревна подставила щёку для поцелуя, не меняя выражения лица, и её цепкий взгляд серых глаз мгновенно переместился на Киру.
— Здравствуйте, Тамара Игоревна, — Кира постаралась улыбнуться максимально открыто, хотя внутри у неё всё сжалось.
— Здравствуй, деточка, — голос матери Глеба звучал как хороший бархат, подбитый наждачной бумагой. — А ты, я погляжу, любишь... яркое.
Взгляд женщины скользнул по пальто Киры цвета охры и остановился на её ботинках — тяжёлых, грубых, с металлическими набойками.
— Это удобно для работы, — попыталась оправдаться Кира.
— Для какой работы, позволь узнать? Шпалы укладывать? — Тамара Игоревна хохотнула, но глаза остались холодными. — Шучу, шучу. Где вы там припарковались? Или пешком по лужам?
— Такси заказали, мам. Прошу, — Глеб подхватил её чемодан на колесиках, который весил подозрительно много для трехдневного визита.
Дорога до Литейного прошла в молчании. Тамара Игоревна смотрела в окно на проплывающие фасады Невского проспекта и время от времени комментировала:
— Грязно. Всё-таки Питер — грязный город. И фасады облупленные. Вот у нас в Сызрани мэр тротуарную плитку положил — любо-дорого глядеть. А тут... Столица культурная, тоже мне.
Они поднялись на третий этаж старого доходного дома. Лифт с коваными решётками, скрипя, доставил их на нужный этаж. Глеб открыл массивную дверь.
Тамара Игоревна вошла, и её брови тут же поползли вверх, стремясь скрыться под чёлкой. Квартира была огромной, светлой, но совершенно не соответствовала её представлениям о «нормальном» жилье. Никаких стеклопакетов — отреставрированные деревянные рамы. Никакого натяжного глянцевого потолка — лепнина с трещинками. И, конечно, мастерская прямо в гостиной.
— Это что? — она указала наманикюренным пальцем на разобранную виолончель, висящую на специальном кронштейне.
— Это «француженка», мам. Середина девятнадцатого века. Ждёт лакировки, — с гордостью ответил Глеб.
— А запах... Чем это пахнет? Скипидаром? Вы что, живёте на заводе?
— Это рабочие материалы. Мы здесь работаем, Тамара Игоревна, — мягко сказала Кира, помогая гостье снять пальто.
— Работают люди в офисах, деточка. Или на производстве. А дома люди отдыхают. Супы варят. Детей воспитывают. А у вас тут... — она обвела взглядом стеллажи с банками, склянками и инструментами, — филиал блошиного рынка на Удельной.
Вечер прошёл в режиме холодной войны. Кира накрыла на стол: запечённая рыба, овощи, свежий хлеб из пекарни «Вольчека». Свекровь ела аккуратно, поджимая губы, словно дегустировала яд.
— Рыба суховата, — вынесла она вердикт. — Надо было в фольге с майонезом. Майонез сочность даёт.
— Мы не едим майонез, мам, — вздохнул Глеб.
— Вот поэтому вы оба такие тощие. Кожа да кости. Смотреть больно. Мужик должен есть мясо, жирное, сытное. А ты его травой кормишь, — она метнула укоризненный взгляд на Киру.
— Глеб сам готовит мясо, когда хочет, — парировала Кира. — У нас демократия.
— Демократия... — презрительно фыркнула Тамара Игоревна. — В семье должна быть иерархия. Жена — хранительница очага. А муж — добытчик. А у вас я не пойму, кто где. Глеб с деревяшками возится, ты с железками. Детский сад, честное слово. В тридцать лет в игрушки играете.
— Эти «игрушки», мама, стоят как хорошая иномарка, — жестко сказал Глеб.
Тамара Игоревна промолчала, но в её взгляде читалось жирное: «НЕ ВЕРЮ».
Утром Глеб убежал рано. Ему нужно было встретиться с поставщиком редкого клёна, который был в городе проездом всего пару часов.
— Кира, я быстро. Одна нога здесь, другая там. Ты как? — шепнул он, целуя сонную девушку в щёку.
— Прорвусь, — сонно пробормотала она. — Иди.
Когда Кира вышла из спальни, Тамара Игоревна уже сидела на кухне, попивая кофе. Она была в халате, и весь её вид выражал крайнюю степень осуждения.
— Доброе утро, — Кира включила чайник.
— Для кого доброе, а кто и с петухами не встаёт, — прокомментировала свекровь. — Глеб ушёл голодный.
— Он позавтракает в кофейне, у него встреча.
— В кофейне... Жена спит, муж по забегаловкам куски хватает. Стыдоба.
Кира решила промолчать. Она налила себе чаю и направилась к своему рабочему столу. Сегодня ей предстояла сложнейшая операция: сборка механизма птицы в антикварной клетке конца XVIII века. Заказчик трясся над этой вещью. Механизм был крошечным, хрупким и требовал хирургической точности.
Тамара Игоревна, допив кофе, подошла сзади. Кира чувствовала её дыхание у себя на затылке.
— И вот за это платят деньги? — спросила она, глядя, как Кира через огромную лупу пинцетом вставляет микроскопическую пружинку.
— Да, и неплохие. Это редкое искусство.
— Искусство... — Тамара Игоревна обошла стол и встала напротив. — А я вот думаю, что ты, милочка, просто присосалась к моему сыну. Квартиру сняли дорогущую, в центре. Наверняка Глеб платит. А ты тут вид делаешь, ковыряешься в мусоре.
— Это не мусор. И за квартиру мы платим пополам, — спокойно ответила Кира, не отрывая взгляда от механизма.
Свекровь хмыкнула и начала бесцеремонно рассматривать предметы на столе. Её рука потянулась к набору медицинских шприцев, лежащих в лотке.
— А ЭТО что такое? — её голос вдруг изменился, став визгливым.
Кира подняла голову.
— Шприцы.
— Я вижу, что шприцы! Зачем они тебе? В вену колоться? — глаза Тамары Игоревны округлились. — Я так и знала! Худая, бледная, глаза шальные! Наркоманка!
— Тамара Игоревна, вы в своем уме? — Кира даже рассмеялась от абсурдности обвинения. — Шприцами я подаю масло в труднодоступные узлы механизма. И клей дозирую.
— Не ври мне! — рявкнула женщина. — Я жизнь прожила, я таких, как ты, насквозь вижу! Глеб — мальчик доверчивый, интеллигентный. А ты его в болото тянешь! Шприцы, какие-то "детали"... Да это притон!
Она схватила со стола небольшую баночку с растворителем.
— Вонь какая! Токсикоманы!
— Поставьте на место, пожалуйста, — голос Киры стал ледяным. — НЕМЕДЛЕННО.
— Ты мне не указывай, пигалица! — Свекровь вошла в раж. Её лицо пошло красными пятнами. — Я мать! Я спасать его приехала! Я всё видела! Грязь, бардак, шприцы! Ты его используешь!
В порыве «праведного» гнева она схватила со стола самое ценное — ту самую механическую птицу, которую Кира собирала уже месяц. Корпус птицы был покрыт настоящими перьями колибри (старинная технология), а внутри был уникальный звуковой мех.
— А это я выброшу! Хватит дурью маяться! — закричала она.
— НЕТ! — Кира вскочила, опрокинув стул. — Не смейте! Это стоит целое состояние!
— Состояние? Мусор это! Пылесборник!
Тамара Игоревна разжала пальцы.
Время словно замедлилось. Кира видела, как хрупкий автоматон летит к дубовому паркету. Удар был сухим и коротким. Раздался мерзкий хруст. Золоченая клетка деформировалась, а сама механическая птица, выпавшая из крепления, разлетелась на несколько частей. Тончайшие шестерёнки брызнули в стороны, как искры.
В комнате повисла зловещая тишина. Только с улицы доносился шум шин по мокрому асфальту.
Кира стояла, глядя на обломки того, что стоило три месяца кропотливого труда и стоило примерно как однокомнатная квартира в спальном районе. Она не плакала. Она просто оцепенела.
В этот момент пружина входной двери щёлкнула, и на пороге появился Глеб с охапкой багетов и свёртком клёна.
— Девчонки, я вернулся! Купил круассаны, — весело начал он, но осёкся, увидев сцену.
Мать стояла с победным видом, тяжело дыша, а Кира, белая как полотно, смотрела в пол. Глеб перевёл взгляд вниз. Увидел обломки клетки. Увидел рассыпанные детали. Его лицо посерело.
— Мама... — тихо произнёс он. — Что ты наделала?
— Я порядок навожу! — взвизгнула Тамара Игоревна, чувствуя, что нужно атаковать первой. — Она наркоманка, Глеб! У неё шприцы на столе! Она на тебя паразитирует! Я решила — хватит! Мы выкинем этот хлам, ты бросишь эту кикимору, и мы заживём нормально! Я, кстати, квартиру в Сызрани продала! Вчера сделка закрылась. Я к вам переезжаю! Буду за тобой ухаживать, кормить нормально, а эту — вон, на улицу!
Глеб медленно положил багеты на тумбочку. Аккуратно прислонил свёрток с деревом к стене. Он подошёл к Кире, обнял её за плечи, чувствуя, как её бьёт мелкая дрожь.
— Ты продала квартиру? — переспросил он очень тихо.
— Да! Деньги на вклад положила, а жить буду здесь. Места много, эту выгоним, мастерскую вашу дурацкую разберем — будет у меня отличная комната.
Глеб посмотрел на мать долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было ни сыновьей любви, там был только холодная злость. Не ярость, а именно холодная, взвешенная злость.
— Эта «дурацкая игрушка», которую ты разбила, — произнёс Глеб ледяным тоном, — это коллекционный автоматон работы мастерской Жаке-Дро. Копия восемнадцатого века. Кира реставрировала его для Государственного Эрмитажа по спецзаказу. Его страховая стоимость — три с половиной миллиона рублей.
У Тамары Игоревны отвисла челюсть.
— Ты врёшь... — просипела она. — Это же кукла...
— У нас есть договор. И акт приёмки. И страховка, — Глеб говорил чётко, чеканя слова. — Владелец — человек очень принципиальный. И очень влиятельный.
Кира наконец подняла глаза. В них стояли слёзы, но голос был твердым:
— Я не смогу это починить. Ось балансира сломана. Уникальная меха перфорирована. Это... это конец.
— Нет, Кира, это не конец, — Глеб повернулся к матери. — Мама, ты сказала, что у тебя деньги на вкладе? ОТЛИЧНО.
— Глеб, ты что... ты же не позволишь... — Тамара Игоревна попятилась.
— Я позволю. Ты уничтожила чужое имущество. В особо крупном размере. И ты оскорбила мою женщину. В моём доме.
— В каком твоем доме?! Вы снимаете эту халупу! — взвизгнула она.
— Это сюрприз, который мы не хотели говорить, чтобы ты не начала клянчить деньги, — сухо сказал Глеб. — Эта квартира принадлежит Кире. Она купила её три года назад. На те самые «бесполезные железки», которые ты так презираешь. Мы здесь не снимаем. Мы здесь хозяева. А ты — гостья, которая только что нагадила на ковёр и разбила вазу династии Мин.
Тамара Игоревна схватилась за сердце. На этот раз, возможно, по-настоящему.
— УБИРАЙСЯ, — тихо сказала Кира.
— Что? — прошептала свекровь.
— Собирай вещи и вон отсюда, — повторил Глеб. — Сейчас приедет юрист владельца автоматона. Мы зафиксируем ущерб. Если ты не хочешь уголовного дела, ты возместишь стоимость реставрации и самого предмета. Добровольно. Из тех денег, что ты выручила за свою квартиру. Камера висит над столом и она засняла, что именно ты испортила вещь. ТЫ!
— Но... Но мне тогда негде будет жить! Я же продала... Глеб, сынок! Я же на улице останусь!
— У тебя есть деньги на гостиницу. Пока что. А потом... ну, можешь снять комнату в коммуналке. В Сызрани. Если денег хватит после выплаты компенсации.
— Сынок! Мы же семья!
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»
Здесь живут рассказы, которые согревают душу и возвращают веру в людскую доброту.
— Нет, Тамара Игоревна, — Глеб впервые назвал её по имени-отчеству. — Семья — это те, кто уважает друг друга. А ты пришла сюда как оккупант. Ты хотела разрушить нашу жизнь, хотела выгнать Киру из её же дома. Бумеранг вернулся.
Он подошел к двери и распахнул её настежь.
— У тебя десять минут на сборы. И деньги переведешь на мой счет, я напишу сумму после того как мы обсудим этот вопрос с юристом.
Тамара Игоревна пыталась плакать, пыталась угрожать, пыталась симулировать приступ. Но Глеб был непреклонен. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на неё как на пустое место.
Через десять минут за ней захлопнулась дверь. Слышно было, как колесики её чемодана ударяются о ступени лестницы — лифт она вызвать не успела.
Кира сидела на полу среди обломков, прижимая к груди уцелевшую голову механической птицы.
— Глеб... — всхлипнула она. — Птичку жалко. Реально, это же был шедевр.
Глеб опустился рядом с ней прямо на паркет, не замечая мусора.
— Мы восстановим. Я помогу выточить детали. У меня есть старый токарный станок. Мы сделаем лучше.
— А мама? Она же правда, наверное, всё продала...
— Это её выбор, Кира. Взрослый человек несёт ответственность за свои поступки. Она хотела власти и контроля. Она хотела сломать тебя. Пусть теперь учится жить сама.
Он поцеловал её в висок, пахнущий лавандой и металлом.
— А знаешь, — вдруг хитро прищурился Глеб. — Птица, конечно, дорогая. Но не три с половиной миллиона. И не для Эрмитажа. Это был заказ для того чудика-ресторатора с Рубинштейна. Цена ей тысяч двести.
Кира подняла на него изумлённые глаза, и сквозь слёзы начала пробиваться улыбка.
— Ты наврал?
— Припугнул. Иначе бы она не ушла. А деньги пусть вернёт. Купим тебе немецкий микроскоп, о котором ты мечтала. А ей урок будет. Пусть поживёт в хостеле, подумает о вечном. Может, через годик начнем общаться. По телефону. Раз в месяц.
Кира рассмеялась — нервно, но облегченно.
— Глеб, ты чудовище.
— Я просто защищаю свою вселенную. Не переживай деньги я с нее не все возьму, только за испорченную вещь.
За окном серый питерский дождь всё-таки пошёл всерьёз, смывая пыль с улицы Пестеля. В большой квартире с высокими потолками было тихо. Двое людей сидели на полу, перебирая золотистые шестеренки, и планировали, как создать из обломков что-то совершенно новое, еще более прекрасное, чем раньше.
На столе одиноко лежал забытый Тамарой Игоревной пакет с "Молочным улуном". Глеб встал, взял пакет и, недрогнувшей рукой отправил его в мусорное ведро.
— Теперь только кофе, — сказал он. — Чёрный, крепкий и без сахара.
Кира улыбнулась и потянулась за своим пинцетом. Жизнь продолжалась, и в ней больше не было места токсичным гостям.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»