Таких людей нужно убирать из команды, даже если они супер-эффективны. Но понимают это не все.
Мне было тридцать четыре, когда я снова встретила Артёма.
Со слегка поседевшими висками и улыбкой, от которой людям становится спокойно.
Та самая улыбка, которую любят в офисах, на корпоративах, в новостях. Улыбка человека, про которого говорят: «нормальный мужик».
Я работала в HR. Это уже многое объясняет.
Моя работа — чувствовать людей раньше, чем они покажут свою суть.
И всё равно я пропустила его. Думала, взрослые люди, не в школе уже.
Он вошёл в переговорную уверенно, не торопясь, будто пространство уже было его. Пожал руку директору, кивнул коллегам, сел ровно — не развалившись, но и не напряжённо. Люди сразу начали подстраиваться под его ритм.
— Артём Сергеевич, — сказал он, и голос был ровный, спокойный. — Рад знакомству.
Я подняла глаза — и сердце ёкнуло. Такая занятная телесная реакция. Как будто в комнате сильней, чем нужно, врубули кондиционер.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
Чуть дольше, чем нужно.
Не узнал.
И это было хорошо.
После встречи коллеги говорили о нём почти хором:
— Сильный спец.
— Умеет договариваться.
— Без истерик.
— Очень адекватный.
Я слушала и чувствовала, как внутри меня поднимается старая, знакомая волна — та самая, которую бабушка называла «моментом ясности».
Потому что он был не просто адекватный.
Он был опасно адекватный.
— Ты чего такая напряжённая? — спросила меня Лена из отдела маркетинга. — Нормальный же мужчина.
Нормальность не гарантия, — сказала бы бабушка.
Я промолчала.
Через неделю Артём начал трудовой путь в нашем офисе на постоянной основе. Проект, переговоры, кофе-машина, случайные разговоры в коридоре. Он был вежлив со всеми, особенно с женщинами. Не флиртовал — это выглядело бы дешево. Он поддерживал.
— Ты отлично ведёшь встречу.
— У тебя редкая способность слушать.
— С такими, как ты, приятно работать.
И я ловила себя на том, что мне и самой хочется ему верить. Это было самое страшное.
Потому что я уже знала: если хочется — значит, опасно.
Однажды мы застряли вдвоём в лифте. Ненадолго, минут на пять. Ничего страшного — просто техника глюкнула.
— Не люблю замкнутые пространства, — сказал он легко. — Но с тобой не страшно.
Я улыбнулась. Автоматически. Женская привычка — быть вежливой, когда с тобой вежливы.
— Ты кажешься очень… собранной, — продолжил он. — Как будто тебе многое пришлось пройти.
Вот тут я почувствовала, как внутри поднимается злость. Не потому, что он был груб. Потому что он был точен. А точность без запроса — это вторжение.
— Всем приходится, — ответила я.
Он кивнул.
Вечером я поехала к бабушке.
Ей было уже за восемьдесят. Она стала меньше, суше, но глаза остались прежними — ясными, как холодная вода.
— Он нормальный, — сказала я, разливая чай. — Все так говорят.
Глафира резала яблоко.
— Тогда тем более смотри в оба, — сказала она.
— Я и смотрю, — раздражённо ответила я. — Но, может, я просто… переношу старые страхи?
Она подняла на меня глаза.
— Ты хочешь, чтобы я сказала, что ты ошибаешься? — спросила она.
Я молчала.
— Я не буду, — сказала бабушка. — Ты взрослая. Это твой риск.
— А если я ошибусь? — спросила я.
— Тогда будет больно, — ответила она спокойно. — Но ты уже умеешь переживать боль без иллюзий. Я для этого и была с вами жесткой.
Я вздохнула.
— Иногда мне кажется, что ты украла у меня простоту.
— Я спасла тебя от наивности, — сказала Глафира. — Простота — это роскошь тех, кого защищают. Тебя никто не обещал защищать.
Она протянула мне яблоко.
— Если хочешь, чтобы я вмешалась — скажи. Но помни: если я вмешаюсь, ты будешь меньше видеть сама.
Я уехала с тяжестью в груди. Потому что она была права: я хотела, чтобы кто-то снова стал моей феей крестной.
Но бабушка уже сделала своё. Дальше — моя очередь.
Через месяц Артём начал делать то, что он умел лучше всего — медленно сдвигать границы.
Постепенно, аккуратно. Почти красиво.
— Ты могла бы быть мягче с Наташей, — сказал он однажды. — Она всё-таки старается.
Наташа регулярно срывала сроки.
— Это работа, — ответила я. — Не терапия.
— Я понимаю, — улыбнулся он. — Просто ты иногда … жестковата.
Это было сказано заботливо. Как будто он защищал кого-то слабого. Но я вдруг поняла: он переписывает реальность.
Потом он сказал при других:
— Дина у нас принципиальная. Иногда даже слишком.
Все засмеялись. Комплимент с иглой, которую никто не чувствует, кроме того, кому она адресована.
Я заметила, как после этого на меня стали смотреть иначе. Осторожнее. Как на «сложную».
Я вспомнила Костю.
Лестницу.
Слово «отколыш».
Однажды я спросила Артёма прямо:
— Ты зачем это делаешь?
Он удивился. Искренне.
— Что именно?
— Ты формируешь обо мне образ деспота. — Я смотрела ему в глаза. — Зачем?
Он помолчал секунду — ровно столько, сколько нужно, чтобы выбрать правильную маску.
— Ты видишь угрозу там, где её нет, — сказал он мягко. — Это… защитный механизм?
Вот он.
Тот самый момент.
“Умный”, — сказала бы бабушка.
Я вдруг поняла, что стою перед взрослой версией того же самого мальчика. Не агрессивного. Не шумного. А социально совершенного. Он не бил — он смещал и подменял реальность.
— Возможно, — сказала я. — А ты — любишь быть центром?
Он улыбнулся.
— А кто не любит?
— Те, кто осознает, что мир - это не только он, — ответила я.
Его улыбка на секунду дрогнула. Совсем чуть-чуть. Почти незаметно.
Но я заметила.
Я начала записывать.
Для ясности. Даты. Формулировки. Контекст. Свидетели. Как когда-то Костя.
Не для жалоб, а для себя. Чтобы не дать реальности утечь.
Через пару недель я увидела закономерность: каждый раз, когда я обозначаю границу, Артём переводит разговор в плоскость «ты слишком». Слишком принципиальна. Слишком резка. Слишком напряжённая.
Это был взрослый вариант школьного: «ты странная».
Я пошла к директору с фактами и с вопросами.
— В команде меняется атмосфера. — сказала я. — Вот конкретные примеры.
Директор читал молча.
— Ты хочешь, чтобы я его убрал? — спросил он.
— Нет прямых косяков, — ответила я. — Их и не будет. Но я хочу, чтобы ты понимал, что происходит.
Он внимательно посмотрел на меня.
Артём остался в команде. Постепенно в коллективе стало меньше тепла, больше ехидных подколов, междусобойчиков и сплетен.
Те рабочие моменты, которые раньше решились бы спокойным конструктивным диалогом за 10 минут, теперь превращались в многочасовые баталии на ровном месте.
Нарушилась коммуникация и понимание между отделами и сотрудниками внутри отделов.
Через два месяца Артёма отправили на повышение в другой филиал. Просто перевели.
Незадолго до перевода он подошёл ко мне в коридоре.
— Ты интересный человек, Дина, — сказал он. — Но с тобой сложно.
Я посмотрела на него спокойно.
— Я знаю.
Он улыбнулся — уже без тепла. Глаза остались холодными. не улыбались.
— Ты далеко пойдёшь. Жаль только, одна.
— Лучше одной, чем в токсичной команде, — ответила я.
Он ушёл, и я поняла: победы нет. Его не будет в компании. И этого было достаточно.
В тот вечер я снова поехала к бабушке.
— Он остался таким же, — сказала я. — Только умнее. Мало кто вообще увидел.
Глафира кивнула.
— Они всегда умнеют. Но суть не меняется.
— Я теперь особняком, — сказала я. — Многие теперь считают меня… трудной.
— Это пройдет. У большинства людей, к счастью, короткая память. А трудные — живут дольше, — сказала она.
Я помолчала, потом спросила:
— Ты жалеешь, что была с нами такой?
Она долго резала яблоко. Потом сказала:
— Я жалею только о том, что мир заставляет женщин выбирать между мягкостью и ясностью. Я выбрала ясность.
Она протянула мне яблоко.
— Ты выбрала сама. Значит, я не зря была такой бабушкой.
Я взяла яблоко. Оно было кислым.
И в этот момент я поняла: я больше не ищу «нормальных».
Нормальность - очень относительна. И нужно просто уметь правильно взаимодействовать с миром.
И это — наследство Глафиры.
Прочитайте первую часть:
Рекомендую почитать:
И не менее увлекательные истории: