— Аделина… Я тут это… Встретил одного старого знакомого, — сказал Серафим и замолчал, будто прикидывал, как бы не вляпаться в лишние слова.
— Ну? — Аделина отодвинула кружку с чаем, повернулась к нему на табурете. — Говори уже, не томи.
Кухня у них была маленькая, аккуратная, на улице Малышева, в доме с высоким подъездом и вечными объявлениями «Сниму», «Сдам», «Куплю». На подоконнике стояли два горшка с зеленью, и Аделина следила за ними с таким усердием, будто это не базилик, а важные переговоры.
— Он… знает твоего бывшего, — наконец выдал Серафим.
— Родьку? — Аделина даже бровь подняла. — Ну да, «Родьку». И что?
— Он сказал, что твой бывший про тебя рассказывает всякое. Типа… не очень приятное.
— Ага, — протянула Аделина. — Дай угадаю: я «лентяйка», «истеричка», «всё бросила на ровном месте»?
Серафим вздохнул и кивнул:
— И ещё… что ты якобы развелась из-за сырников.
Аделина сначала замерла, потом прикрыла ладонью рот, чтобы не прыснуть, но всё равно рассмеялась — не громко, не театрально, а так, как смеются, когда абсурд приходит в гости без стука.
Книги автора на ЛитРес
— Из-за сырников? — переспросила она. — Серьёзно?
— Прямо так и сказал, — Серафим развёл руками. — Мол, «она такая, сегодня сырники, завтра… кто её знает».
Аделина вытерла уголки глаз, успокоилась, посмотрела на мужа внимательно:
— Слушай, а ты не напрягся?
— Я? — Серафим покачал головой. — Да мне смешно. Но неприятно, что человек до сих пор тебя цепляет. Ты же давно живёшь иначе.
Она кивнула. И, как это часто бывает, одно нелепое слово — «сырники» — щёлкнуло внутри, подняло целую полку воспоминаний, где стояли и радости, и мелкие обиды, и то самое чувство, когда ты вроде рядом с человеком, а на деле тянешь всё одна.
— Ладно, — сказала Аделина, — раз уж речь пошла… давай я расскажу, как оно было. Не «байками», а по-человечески.
— Давай, — спокойно сказал Серафим. — Я рядом.
И Аделина начала.
***
Когда-то она жила совсем в другом месте — на улице Вайнера, ближе к шуму, к витринам, к кофе навынос и вечной суете. Она училась на курсах реставрации витражей при мастерской, которая сотрудничала с музеями и старыми особняками. Работа была редкая, тонкая: стекло, медная лента, цвет, трещинки, где важна не сила, а терпение. Руки после дня уставали не от тяжести, а от точности.
Родион появился в её жизни легко — на вечеринке у знакомых возле площади 1905 года. Не клуб, не пафос, а обычная компания: кто-то принёс настольные игры, кто-то — колонку, кто-то — тёплые пирожки из кулинарии на Ленина. Родион тогда работал техником сценической механики в театре — не актёр, не режиссёр, а человек «за кулисами», который знал, как поднимается декорация и почему люк должен закрываться мягко, иначе артист может угодить в неприятности.
Он умел говорить так, будто между словами лежит уверенность: «Не переживай, разберёмся». И Аделине это понравилось. Она тогда была из тех, кто любит порядок в мелочах и в жизни, но иногда устаёт быть самой себе опорой.
Они встречались недолго, поженились быстро. Первые два года действительно были лёгкими. Не потому что всё идеально, а потому что оба старались. Родион иногда прибегал поздно после спектакля, она оставляла ему ужин, он благодарил, рассказывал смешные истории про репетиции, и это было живое, настоящее.
А потом быт тихо разросся, как куст — и вдруг оказалось, что за ним надо ухаживать каждый день. У Родионова театра сменился директор, начались новые постановки, он стал чаще пропадать, а дома… дома он начал «отдыхать». Сначала честно, с усталостью. Потом — по привычке.
Аделина устроилась в мастерскую при музее на Пушкина. Там не было громких карьерных лестниц, зато было много ответственности: старое стекло капризное, ошибёшься — и испортишь то, что пережило целый век. Она приходила домой выжатая, но держалась.
— Ты отдыхай, я сейчас быстро что-нибудь соображу, — говорила она, ставя сумку на тумбочку.
— Ну ты у меня шустрая, — отвечал Родион и уже тянулся к пульту, словно это часть его должностных обязанностей.
Поначалу Аделина даже не злилась. Ей казалось: «Ну ладно, период такой. Он в театре на нервах, там же вечные сроки». Она делала ужин, стирала, мыла пол, таскала пакеты из магазина на Ленина, сама же решала, когда менять лампочку и куда делся второй комплект ключей.
И однажды Родиону дали повышение. Теперь он не бегал всё время по лестницам и тросам — он стал координатором сцены, больше планировал, больше командовал. Домой он приходил уже не «выжатый», а скорее «уставший морально», как он сам говорил. Аделина услышала в этом знакомую ноту — такую, какой иногда прикрывают нежелание делать лишнее.
Она решила: пора договариваться.
— Родион, — сказала она вечером, — завтра я задержусь в мастерской. Ты сможешь сделать ужин?
— Ужин? — он даже повернулся к ней. — Слушай, я в этом не шарю.
— Да там не надо быть шефом, — спокойно ответила Аделина. — Суп или пасту. Самое простое.
Родион поморщился:
— Я испорчу продукты.
— Не испортишь, — сказала она. — Хватит придумывать.
Он кивнул, сделал вид, что понял, даже пообещал. Аделина ушла утром с ощущением: «Ну наконец-то». И задержалась правда сильно: витраж привезли с трещиной, пришлось подгонять фрагмент, чтобы всё сошлось.
Вечером она вошла в квартиру — и поняла, что ужина нет. На плите пусто. В раковине — чашка, ложка, обёртка от чего-то. Родион сидел в комнате и смотрел развлекательные видео, будто у него важный просмотр по работе.
— Родион, а где ужин? — спросила она, без крика, просто устало.
Он отмахнулся:
— Я поел в кафе рядом. Там нормально. А тебе… вон лапша есть, заваришь.
Внутри у Аделины поднялась злость — не взрывная, а холодная, упорядоченная, как линейка. И в этой злости было не «я голодная», а «меня не услышали».
— То есть ты решил за двоих: ты поел, а я как-нибудь? — уточнила она.
— Ну а что такого? — Родион пожал плечами. — Ты же всё равно лучше готовишь.
Вот тогда Аделина впервые ясно увидела: её старания здесь считаются не заботой, а обслуживанием. Как будто она — функция.
Она сказала:
— Значит так. Если мы живём вместе, мы вместе и делаем дом. Если ты сегодня решил, что «мне можно лапшу», то завтра я решу, что «тебе можно что-нибудь самому». И это будет честно.
Родион попытался зайти с привычного хода — обнял, заговорил ласково:
— Адь, ну не начинай. Ты же умная. Ну я реально не хотел, чтобы ты расстроилась…
— Я уже расстроилась, — спокойно ответила она и аккуратно убрала его руки. — И дело не в ужине.
Он пообещал «исправиться». На следующий день действительно пожарил яйца, похвалился, будто покорил кулинарную вершину. И на этом всё.
Месяцы шли. Родион соглашался, кивал, говорил: «Да-да», но дел не добавлялось. Он мог мастерски объяснить, почему сегодня «не вариант»: «у меня голова», «у меня смена», «у меня после театра сил нет». Хотя сил на развлечения у него почему-то хватало стабильно.
Аделина держалась долго. Она вообще была терпеливой. Терпение — её профессия, если честно: попробуй-ка собрать старый витраж так, чтобы не видно было шва.
И вот наступило утро, которое потом превратилось в легенду про «сырники».
Выходной. Аделина решила сделать завтрак. Не из чувства долга, а потому что самой захотелось: тихое утро, чай, простой домашний вкус. Она сделала сырники, уложила их в миску, приготовила варенье, пошла проверить холодильник — и обнаружила, что сметаны нет.
— Родион, — крикнула она, — сходи, пожалуйста, в магазин. Тут пять минут.
— А зачем? — отозвался он из комнаты.
— Сметану купить. Сырники готовы.
Пауза. Потом:
— Не хочу никуда идти.
Аделина выдохнула:
— Не хочешь идти или не хочешь помогать?
— И то и другое, — ответил он честно, даже без стыда. — Если тебе надо — сходи сама.
Это прозвучало так буднично, что стало ещё обиднее. Не скандал, не ссора — просто чужое равнодушие в домашних тапках.
— Ладно, — сказала Аделина. — Схожу.
Она быстро оделась, вышла на Вайнера, дошла до магазина у перекрёстка, купила сметану. Вернулась — и увидела, что Родион как сидел, так и сидит. Он даже не повернул голову.
Она пошла на кухню, подняла крышку миски… и внутри стало пусто.
Сырников не было. Вообще.
Аделина не поверила. Открыла холодильник — нет. Посмотрела на стол — нет. И только тогда, медленно, дошло.
Она вошла в комнату.
— Родион, — сказала она. — Ты съел все сырники?
Он обернулся, будто она спросила что-то несерьёзное:
— Ну да. Вкусно вышло.
— Ты же минуту назад говорил, что не хочешь завтракать.
— Да я так… — он усмехнулся. — Пошутил.
— Ты съел ВСЁ? — Аделина произнесла это тихо, но каждое слово стояло на месте.
— Ну а что, ещё сделаешь, — бросил он и снова уткнулся в экран.
Вот тогда у неё внутри словно выключили терпение. Не «взорвалось» — нет. Просто щёлкнул тумблер: «ХВАТИТ».
Она не стала бить посуду, не стала устраивать шоу. Она подошла к роутеру, который они недавно купили по его просьбе «чтобы не тормозило», и молча выключила его из розетки.
Родион резко поднял голову:
— Эй! Ты чего?
— Я пошутила, — сказала Аделина. — Тебе же нравится этот жанр.
— Включи обратно, — он нахмурился. — Мне надо.
— Тебе надо — ты и включай, — ответила она. — И вообще, мне надо поговорить.
Он фыркнул:
— Опять начинается…
— НЕТ, — сказала Аделина. — Не «опять». Просто наконец-то.
Она села напротив и спокойно, без крика, перечислила всё: как она тащит дом, как её просьбы превращаются в анекдоты, как «шутки» унижают, как она устала быть единственным взрослым в квартире. Родион сначала пытался отмахиваться, потом начал защищаться, потом перешёл на привычное:
— Ты придираешься к мелочам!
— Сырники — мелочь, — кивнула она. — А отношение — нет.
Он вдруг разозлился — не громко, а ядовито:
— Да кому ты нужна со своими витражами? Думаешь, ты такая важная?
Аделина спокойно встала.
— Вот видишь, — сказала она. — Ты даже не знаешь, что мне больно. Тебе важно победить, а не понять.
Развод получился без драматичных сцен. Просто решение. Аделина сняла небольшую студию на Ленина, ближе к мастерской, и впервые за долгое время почувствовала, что дома можно отдыхать, а не отрабатывать.
Родион ещё какое-то время писал ей сообщения: то жаловался, то уговаривал, то пытался давить на жалость. Потом, когда понял, что назад не возвращается, стал рассказывать знакомым: «Да она из-за сырников ушла». Смешно, удобно, не стыдно. Так он делал себя не виноватым, а пострадавшим.
***
— Вот так, — закончила Аделина и посмотрела на Серафима. — Сырники стали легендой. Чтобы ему самому было легче.
Серафим кивнул и помолчал.
— Знаешь, — сказал он, — мне это всё понятно. Я просто не люблю, когда человека поливают. Пусть даже «по приколу».
— Он любит «по приколу», — усмехнулась Аделина. — Но иногда прикол заканчивается счётом.
Серафим чуть наклонился к ней:
— А где ты услышала последнюю фразу? Про счёт.
— Да так, — Аделина пожала плечами. — У нас в мастерской есть женщина, Вероника Степановна. Она говорит: «Слова — тоже инструмент. Но если ты им размахиваешь без головы, однажды тебя же и зацепит».
— Мудро, — сказал Серафим. — И что будем делать?
— Ничего страшного, — ответила Аделина. — Но и молчать не будем. Добро — это не когда терпишь. Добро — это когда ставишь границы без злобы.
Серафим улыбнулся:
— Окей. План?
— План простой. Если слухи гуляют, давай их остановим по-взрослому. Без склок. Но так, чтобы он понял: за язык тоже отвечают.
***
На следующий день Аделина пошла в мастерскую на Пушкина. Там у них работал молодой парень, Тимофей, который занимался подсветкой витражей в экспозициях: он мог так выставить свет, что старое стекло оживало. Тимофей был из тех людей, которые всё называют «по лайту», но если дело касается справедливости — включаются мгновенно.
— Родион? — переспросил он, когда Аделина осторожно рассказала про слухи. — Этот тип ещё живёт прошлыми спектаклями? Ну он даёт… Слушай, а он это где разгоняет?
— Через знакомых, — сказала Аделина. — И, кажется, через общую компанию возле Театрального переулка.
Тимофей почесал затылок:
— У нас есть Вероника Степановна, да? Она же железная леди. Может, к ней?
Вероника Степановна выслушала, поправила очки и сказала:
— Дети, я старше ваших легенд. Есть два пути: либо терпеть, либо оформить по закону. Третьего нет.
— По закону? — переспросил Серафим вечером, когда Аделина рассказала ему разговор. — Это как?
— Клевета, — спокойно сказала Аделина. — И защита чести и достоинства. Я не хочу крови и войны. Я хочу, чтобы он ЗАКОНЧИЛ.
Серафим задумался. Он работал не «обычно»: он был настройщиком городских уличных часов и механизмов в старых зданиях — тех самых, что на фасадах, где стрелки иногда капризничают. Работа странная, редкая, но нужная: город любит, когда время идёт правильно.
— Слушай, — сказал он, — я понимаю. Но давай сначала попробуем человеческий вариант. Предупреждение. Один раз.
— Давай, — согласилась Аделина. — Один раз.
Они договорились встретиться с Родионом в нейтральном месте — в кофейне на улице Ленина, где всегда шумно и никто не устраивает спектаклей. Родион пришёл уверенный, даже слегка довольный собой — как человек, который заранее придумал, что скажет.
— О, — сказал он, усаживаясь. — Аделина. Серафим. Прямо семейный совет?
— Не ерничай, — спокойно ответил Серафим. — Дело простое. Ты рассказываешь про Аделину гадости. Прекращай.
Родион развёл руками:
— Какие гадости? Я просто рассказываю, как было. Она ушла из-за сырников, ну смешно же. Люди улыбаются.
— Ты рассказываешь не «как было», — сказала Аделина. — Ты рассказываешь так, чтобы я выглядела дурой, а ты — беднягой.
— А разве не так? — усмехнулся он. — Ты ж сама ушла.
Аделина посмотрела ему прямо в глаза:
— Я ушла не из-за сырников. Я ушла из-за твоего отношения. И ты это знаешь.
Родион откинулся на спинку:
— Ой, да ладно. Ты теперь вся такая правильная. Нашла себе мужика — вот и радуйся. А мне что, рот закрыть?
Серафим тихо, без угроз, сказал:
— Да. Рот закрыть. Потому что ты врёшь. И потому что это уже не шутки.
Родион фыркнул:
— И что вы мне сделаете? Пойдёте жаловаться?
Вероника Степановна была права: третьего не было.
— Да, — сказала Аделина. — Мы пойдём по закону. Это последнее предупреждение.
Родион рассмеялся:
— Да пожалуйста. Судитесь. Денег только потратите.
Он встал, демонстративно надел куртку и бросил напоследок:
— Сырники не забудь, «принципиальная».
Он ушёл, оставив после себя ощущение дешёвого спектакля. Только вот спектакли, как выяснилось, иногда заканчиваются совсем не аплодисментами.
***
Родион не остановился. Наоборот — будто решил «дожать». Он начал рассказывать историю уже не только как анекдот, а как «доказательство» того, что Аделина «психанула» и «неадекват». В театральной среде слухи разлетаются быстро: кому-то скучно, кто-то любит обсудить, а кто-то просто подхватывает без проверки.
И тут случилось неожиданное: одна из заказчиц мастерской — куратор выставки, женщина по имени Эльвира Аркадьевна — случайно услышала эти разговоры на каком-то сборище у знакомых. И, к удивлению Родиона, не посмеялась.
Она пришла в мастерскую, дождалась, пока Аделина освободится, и сказала прямо:
— Аделина, я слышала про вас… неприятное. И решила уточнить у вас. Потому что верить сплетням — это как реставрировать по слухам. Всегда будет криво.
Аделина тогда не расплакалась и не стала оправдываться. Она просто спокойно, без деталей, объяснила: «Был брак, было неуважение, я ушла». И добавила:
— Я не хочу войны. Я хочу, чтобы меня не трогали.
Эльвира Аркадьевна кивнула:
— Поняла. И знайте: если кто-то захочет очернить вас на моих проектах — я не дам.
Этот разговор неожиданно стал для Аделины важнее суда: потому что доброта иногда выглядит не как обнимашки, а как уважение к чужой правде.
Но Родион продолжал. И тогда Серафим вместе с Тимофеем сделали то, что умеют люди, которые не любят драку, но любят порядок: они собрали доказательства.
Не тайные интриги, не подставы. Просто факты. Сообщения, где Родион писал общим знакомым гадости, голосовые, где он сыпал оскорблениями без мата, но с явным желанием унизить. Пара человек из общей компании тоже устали от его вечного «я прав» и согласились выступить свидетелями: мол, да, он это говорил, да, не останавливался.
Вероника Степановна помогла оформить всё грамотно. Аделина подписала заявление спокойно, с ровным дыханием, как подписывают акт приёмки работы: без эмоций, но с пониманием ответственности.
И вот тут — самая неожиданная часть.
Когда началась проверка, выяснилось, что Родион, помимо разговоров, успел сделать ещё одну «гениальную» вещь. Он работал уже не в театре, а в компании, которая обслуживала сценические конструкции на разных площадках. И, уверенный, что ему всё сходит с рук, он оформлял на фирму лишние закупки — мелочь, «по чуть-чуть», но регулярно. Думал, никто не заметит.
А заметили.
Проверка по одному поводу случайно подсветила другое. Документы подняли, цифры сошлись криво, и директор компании вдруг очень быстро перестал быть «приятелем», который «всё понимает».
И когда Родион понял, что дело пахнет не только штрафом за клевету, но и увольнением, он попытался резко стать «адекватным». Написал Аделине сообщение — впервые за долгое время без ухмылок:
— Давай договоримся. Я всё удалю. Только отзови.
Аделина показала сообщение Серафиму.
— Что думаешь? — спросила она.
— Думаю, — сказал Серафим, — что он вспомнил про совесть, когда увидел кошелёк.
Аделина помолчала, а потом ответила Родиону коротко, без злости:
— НЕТ. Ты мог остановиться после первого разговора.
И не отозвала.
***
Суд был не драмой, а процедурой. Никто не кричал «УБИРАЙТЕСЬ», никто не устраивал сцен. Просто взрослые люди смотрели на факты.
Родион пытался изображать «да это шутки». Но когда шутка превращается в систематическое унижение, она перестаёт быть шуткой. Его обязали выплатить компенсацию и публично опровергнуть часть сказанного — так, как положено.
Но главный удар пришёл с другой стороны: на работе его уволили «по статье», и часть денег он должен был вернуть компании. Друзья, которые раньше хихикали над «сырниками», вдруг перестали звать его на посиделки: не потому что стали святыми, а потому что поняли — рядом с таким человеком опасно. Сегодня он врёт про бывшую, завтра он «по приколу» подставит и тебя.
А ещё — совсем уж неожиданно — Родиону пришлось съехать из квартиры, которую он снимал рядом с Театральным переулком. Хозяйка узнала про судебную историю и про увольнение, и сказала:
— Мне такого жильца не надо. Ищите другое место.
Он лишился не только денег, но и квадратных метров. И, кажется, впервые за долгое время остался без зрителей.
***
Через пару недель после всей этой истории Аделина и Серафим шли по Вайнера. Не для «прошлого», а просто так: купить сметану, заглянуть в маленькую лавку с творогом, взять муку.
Тимофей позвонил и сказал:
— Аделина, вы только не смейтесь. У нас в мастерской теперь шутка новая. Не «про сырники». А «про уважение». Типа: «Сначала уважение, потом сметана». Нормально же?
— Нормально, — ответила Аделина. — Пусть так.
Серафим нес пакет и спросил:
— Сырники сделаешь?
— Сделаю, — сказала она.
— А сметану я куплю, — добавил он. — Без вопросов.
Аделина посмотрела на него и вдруг поняла простую вещь: добрый конец — это не когда все стали хорошими. Добрый конец — это когда хорошие люди перестали быть удобными.
И тут случилась последняя, совсем неожиданная деталь.
Они уже подходили к дому на Малышева, когда у подъезда увидели Веронику Степановну. Та стояла с папкой и выглядела так, будто пришла не в гости, а закрыть очередной вопрос в своей вселенной порядка.
— Аделина, Серафим, — сказала она. — У меня для вас новости.
— Что-то случилось? — насторожился Серафим.
— Случилось, — кивнула Вероника Степановна. — Мне позвонил адвокат Родиона. Он просит рассрочку. И знаете, что самое интересное?
— Что? — спросила Аделина.
— Он продаёт свою коллекцию театральных афиш, чтобы выплатить вам компенсацию. Говорит, «других вариантов нет». А я случайно знаю покупателя: наш музей. Эльвира Аркадьевна решила выкупить их… и передать вам на реставрацию.
Вероника Степановна сделала паузу.
— То есть теперь он своими руками оплатит вашу работу. И ваш труд. И вашу репутацию.
Серафим усмехнулся:
— Вот это поворот.
Аделина посмотрела на папку, потом на мужа.
— Получается, — тихо сказала она, — он так хотел сделать меня «анекдотом», а в итоге… профинансировал мою мастерскую?
— Получается, — кивнула Вероника Степановна. — Жизнь иногда умеет ставить точки красиво. Без злобы. Просто по счёту.
Аделина взяла папку в руки, и в этот момент ей стало удивительно спокойно. Не победно. Не мстительно. Просто честно.
— Ладно, — сказала она. — Пойдём домой. Сметану купили?
— Купили, — ответил Серафим. — И знаешь что?
— Что?
— Давай сегодня сырники съедим вместе. Все. Но по-честному: пополам.
— Договорились, — сказала Аделина.
И они поднялись по лестнице, где на стене висело очередное объявление «Сдам». Аделина прошла мимо и подумала, что некоторые люди действительно «сдают» — уважение, совесть, любовь. Только потом удивляются, почему их выселяют не из квартиры, а из чужой жизни.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Рассказы для души от Елены Стриж»