— Ты опять поставил телевизор на всю громкость, да?
— А что такого, Поля? Маме так спокойнее.
— Спокойнее — когда у неё укол по времени, Артём. А не когда ты сидишь и залипаешь.
— Не начинай…
— Начинаю. Потому что я не робот. Я сурдопереводчица, а не круглосуточная санитарка. И у меня тоже есть жизнь.
— Жизнь… У тебя всё про себя.
— Про себя? Я уже год покупаю свекрови лекарства. И если ты ещё раз скажешь, что я “всё про себя”, я скажу тебе одно слово: НЕТ.
Поля стояла в прихожей их квартиры на улице Белинского, прижимая к груди папку с распечатками — расписание уколов, список препаратов, телефоны поликлиники и частных медсестёр. Бумага в этой папке была как вторая кожа: тонкая, обязательная, бесконечная.
В комнате за стеной что-то скрипнуло — это Маргарита Никитична, мать Артёма, подала голос:
— Поля! Ты где там шаришься? Снова в телефоне висишь?
Поля закрыла глаза. Ей захотелось не ответить. Просто не ответить — впервые за долгое время. Но она знала: если сейчас промолчать, начнётся другая музыка. Та, где виновата всегда она.
— Я здесь, Маргарита Никитична. Сейчас подойду.
Книги автора на ЛитРес
Артём, сцепив зубы, пошёл к тумбочке, где лежали ампулы. Достал одну, повертел в пальцах, будто это не лекарство, а сложный болтик с работы.
Он трудился осветителем в Екатеринбургском театре — профессия вроде бы и не редкая, но и не такая, чтобы на каждом углу. Вечно пропадал на репетициях, на прогоне, на монтаже. Приходил поздно, уставший, и включал себе простую радость — диван и картинку.
А Поля работала там, где люди разговаривают глазами и руками. Она переводила жестовый язык в суде и в городской консультации на улице 8 Марта. Иногда вела онлайн-уроки для новичков: как не бояться, как не теряться, как слышать не ушами.
В тот вечер у неё был урок — и она провела его, как обычно: улыбалась в камеру, показывала жесты, шутила, подбадривала. А за стеной бурчала свекровь. И Поля включала тихую музыку, чтобы ученики не слышали чужую злость.
Когда урок закончился, Поля сняла строгую блузку и накинула домашний кардиган. Она мечтала о простом: о тёплом чае, о тишине, о том, чтобы хоть кто-то спросил её: Ты как?
Но вместо этого Артём вынес на стол пакет из аптеки.
— Вот. Всё купил.
— Сколько?
— Двадцать семь.
— Из каких денег, Артём?
— Ну… из твоих, каких же ещё. Ты же оставляла на карте.
— Я оставляла на лекарства. На конкретные. По списку. А тут… — Поля развернула чек и увидела в нём половину лишнего и половину отсутствующего. — Ты серьёзно?
Он посмотрел на неё так, будто она придирается к пятнам на солнце.
— Поль, не закипай. Там провизорша сказала, что это тоже “норм”.
Из комнаты донеслось:
— Норм! Конечно, “норм”! Она у вас вечно умная! Ничего, сынок, потерпи. Не такие ещё жёны бывают…
Поля пошла к свекрови. Маргарита Никитична лежала на высокой кровати, рядом — тумбочка, на ней стакан, таблетки, пульт, газета, какие-то бумажки.
— Воды? — тихо спросила Поля.
— Не воды, а нормальную жизнь верни! А то я из-за тебя слегла!
— Вы слегли из-за инсульта.
— Ой, умница какая. Всё знает. А то, что сын мой без детей, потому что ты ему мозг выносишь, это ты тоже знаешь?
Поля на секунду замерла. В таких разговорах было самое гадкое — они всегда били в одну точку. В ту, где у неё в груди уже давно росла пустота.
— Я хочу ребёнка, — сказала Поля, стараясь, чтобы голос не стал острым. — Я хочу. И Артёму говорила.
Маргарита Никитична усмехнулась.
— Пока я жива — никаких орущих в доме. НЕТ. Я и так еле держусь.
Слово НЕТ сегодня звучало второй раз. И Поля поймала себя на том, что внутри оно начинает меняться: перестаёт быть запретом и становится спасением.
Позже, ночью, когда Маргарита Никитична уснула, Поля стояла у зеркала и закалывала волосы. Артём сидел на краю кровати и молчал — так молчат люди, которые заранее решили, что разговор им невыгоден.
— Артём, — сказала Поля. — Пять лет. Мы пять лет вместе. Я не хочу дальше жить так, будто у нас в браке есть третий человек, который всем командует.
— Это моя мама.
— Я понимаю. Но ты — мой муж. И мне не двадцать. Я хочу семью. Настоящую.
— Поля, ну потерпи. Мама слабая.
— Слабая — не значит, что можно унижать. И не значит, что ты можешь забывать про уколы и лекарства.
— Я не забываю.
— Сегодня забыл. И вчера путал таблетки. И позавчера ты сказал, что “потом”. У нас всё “потом”.
Он поднялся, прошёлся по комнате, будто искал угол, где легче спрятаться.
— Ты опять драму устраиваешь.
— Нет, Артём. Драма — это когда у человека болит, а его “потом” кормят. Я устала.
На следующий день Поля пошла к матери — в квартиру на улице Чапаева. Там всегда было тепло по-своему: не уютно, а привычно. Как в старом пальто, которое уже не модное, но спасает, когда холодно.
На кухне сидела младшая сестра — Даша. Она училась в институте и в последние месяцы стала разговорной, требовательной, с вечным надо срочно.
— Полька! — Даша налетела с объятиями. — Слушай, у меня скоро день рождения. Мне телефон нужен новый. Этот уже тормозит, капец.
— Я тебе в прошлом году брала хороший.
— Ну да, но сейчас камера уже так себе. А у всех норм. Ну ты поняла.
— Я поняла, что “у всех норм”. А у меня — свекровь, лекарства, сиделки, и муж, который считает, что всё само.
— Ой, ну началось…
Мать — Лариса Павловна — поставила чайник, посмотрела на Полю внимательно.
— Ты похудела. Вы там нормально живёте?
— Нормально — громкое слово, — ответила Поля.
— Поля… может, тебе меньше на свекровь тратиться? Она тебе кто?
— Она мать мужа.
— Вот именно. А Даша — родная сестра. Ей помогать надо.
— Мам, у меня не бездонно.
— Ты старшая. Ты должна быть умнее.
Поля не спорила. Ей вдруг стало ясно: здесь её тоже видят не человеком, а функцией. Старшая. Должна. Обязана.
И прямо на этой кухне у неё щёлкнуло внутри: если все вокруг играют в ты должна, то почему никто не играет в тебе можно?
Она посмотрела на Дашу и сказала:
— Хочешь телефон?
— Да!
— Две недели помогаешь с Маргаритой Никитичной — и я покупаю. По-честному. Но не “ой, я устала, ой, я не буду”. Две недели. Справишься?
— А что там делать?
— Уколы два раза, таблетки по графику, накормить, поменять, протереть, вызвать врача если что. И не включать режим “я принцесса”.
— Ну… — Даша пожевала губу. — Ладно. Две недели — изи.
Слово изи в её исполнении прозвучало самоуверенно. Поля даже почти поверила.
Вечером Поля сказала Артёму:
— Я беру отпуск. Еду на десять дней в санаторий под Верхней Пышмой. Мне нужно выдохнуть.
— С кем?
— С Милой. Она давно звала. И да, Даша будет тут помогать. Ты тоже будешь дома. Вдвоём справитесь.
— Поля…
— НЕТ. Я уже решила.
Маргарита Никитична отреагировала как обычно — без сюрпризов.
— УБИРАЙСЯ тогда! Гулять ей захотелось! А я тут помирай!
— Я уезжаю ненадолго, — сказала Поля. — Лекарства будут. Даша в курсе. Артём тоже.
— Пусть твоя Даша идёт лесом. Я её не просила!
— Вы и меня не просили. Но я всё равно делала, — тихо ответила Поля и вышла.
Перед отъездом она оставила Артёму деньги и список. Без крика, без шоу. Просто положила на стол и сказала:
— Покупаешь строго по этому. Не “провизорша сказала”. А по этому.
Он кивнул, не глядя. И у Поли сжалось внутри: так кивают, когда уже решили сделать по-своему.
Санаторий встретил её не красотой, а паузой. Там не нужно было никого просить, никого убеждать, никого уговаривать. Мила — подруга Поли, мастер по реставрации старых вывесок и витрин, — ходила бодро, болтала, строила планы.
— Поля, ты как будто всё время на низком заряде, — сказала она на прогулке. — Тебя кто так высадил?
— Дом, — коротко ответила Поля.
— Дом должен подпитывать, а не выжимать.
— Красиво говоришь.
— Это не красиво. Это база.
Поля звонила Даше каждый день.
— Ну как?
— Норм. Таблетки дала. Телек включила. Она ворчит, но это её стиль.
— А Артём?
— Да он где-то мотается. Сказал, “по делам театральным”. Но я справляюсь. Не переживай.
На пятый день в санатории началась суета: в округе пошёл дым от лесного пожара, и администрация стала расселять людей ближе к городу. Поля с Милой уехали раньше.
Она вошла в квартиру на Белинского днём, без предупреждения, с дорожной сумкой в руке. И застыла в прихожей.
На кухне сидела незнакомая женщина лет пятидесяти, аккуратная, спокойная, с блокнотом.
— Вы кто?
— Я — Надежда Семёновна. Сиделка. Меня наняли.
— Кто нанял?
— Мужчина. Артём Сергеевич. Оставил ключи. Сказал: “Тут сложный режим, мне некогда”. И… пропал. Я его четвёртый день не вижу.
Поля медленно сняла обувь. У неё не было желания устраивать сцену. Было другое — холодное понимание, что её здесь считали дурой. Пока удобно — она молодец. Как только она отошла — всё развалилось, и виноватой всё равно сделали бы её.
Она позвонила Артёму.
— Привет. Ты где?
— В театре. Репетиции.
— Сиделка говорит, тебя четыре дня нет.
— Ну… я занят.
— А Даша?
— Да там всё нормально. Не кипишуй.
Поля повесила трубку и пошла проверять лекарства. Половины не было. Зато лежали какие-то успокоительные сборы и витамины, которые Маргарите Никитичне были не нужны.
Из комнаты раздалось:
— Поля! Ты чего там шуршишь?
Поля вошла. Маргарита Никитична смотрела на неё настороженно, будто Поля — неприятная новость.
— Вызывали?
— А чего ты вернулась? Надышалась там, курортница?
— Вернулась, потому что режим сорван. И потому что сиделка в доме — это не “всё нормально”.
— Сиделка — это правильно. А то ты всё время ходишь с видом, будто тебе должны медаль.
— Мне не медаль нужна. Мне нужна была нормальная семья.
Маргарита Никитична дёрнула губами.
— Нормальная семья… Ой, не смеши. Сын мой квартиру получит — и всё. А ты… ты так, временная.
Поля остановилась. Слово квартира всплыло, как крючок.
Она вышла в коридор и набрала Дашу.
— Ты где?
— Ой… я… у подружки. На пару часов.
— Даша, ты должна быть тут.
— Поля, да ладно тебе. Она же лежит. Чего ей будет?
— Ты взяла деньги за помощь. Ты взяла обещание телефона. Ты понимаешь это?
— Ну не начинай, а…
Поля отключилась. Без театра. Просто отключилась.
Вечером Надежда Семёновна собиралась уходить и сказала:
— К вам сегодня приходил нотариус.
— Нотариус?
— Да. Маргарита Никитична сама вызвала. Я расписалась в документах.
Поля не стала уточнять. Не потому что не интересно — потому что не хватало сил на очередной слой чужих игр.
Ночью Маргарите Никитичне стало плохо. Не драматично — просто резко: давление, сбивчивое дыхание, слабость. Поля вызвала скорую. В больнице свекровь забрали в реанимацию, Полю оставили в коридоре с её мыслями, как с тяжёлой сумкой, которую нельзя поставить на пол.
Под утро врач сказал коротко и по делу: Маргариты Никитичны не стало.
Поля вернулась домой и первым делом позвонила Артёму.
— Твоя мама умерла.
— Когда? — спросил он слишком быстро.
— Сегодня ночью.
— Ты уверена?
— Я была с ней. А ты где был, Артём?
Он помолчал, потом сказал:
— Я еду.
Через пару часов Поля нашла в комнате Маргариты Никитичны папку. Не под матрасом, не в тайнике — просто в ящике тумбочки. Там лежало завещание. Свежая дата. Подпись. Печать.
Наследник: Полина Андреевна. Невестка.
Поля перечитала два раза. Потом ещё раз. Слова не менялись.
Она поехала к нотариусу на проспект Ленина. Женщина-нотариус посмотрела документы, сверила, кивнула:
— Да. Завещание действительное.
— Почему она так сделала?
— Иногда люди в конце жизни внезапно становятся честнее, чем были всю дорогу. Я не знаю вашей истории. Но юридически всё ясно.
Поля вышла на улицу, села в троллейбус и держала папку так, будто в ней лежит не бумага, а возможность наконец перестать оправдываться.
Когда она открыла дверь квартиры на Белинского, в прихожей уже стояли чемоданы. Её чемоданы.
Артём был дома. И Даша тоже. Даша сидела на пуфике и ковыряла ногтем ремешок сумки, делая вид, что это не её война.
— Не раздевайся, — сказал Артём. — Я всё собрал. Тебе лучше уйти.
— Серьёзно? — Поля посмотрела на него так, будто видит впервые.
— Да. Тут… обстоятельства.
— Обстоятельства — это ты и моя сестра?
Даша вскинулась:
— Поля, ты сейчас накрутишь…
— Молчи. Просто молчи.
Артём шагнул ближе, взялся за ручку одного чемодана.
— Давай без скандалов. Уходи по-хорошему.
— По-хорошему? — Поля достала из папки копию завещания и положила на тумбу. — Вот тебе “по-хорошему”.
Артём прочитал. Лицо у него стало неподвижным.
— Это… что за прикол?
— Не прикол. Свекровь вызвала нотариуса. И оставила квартиру мне.
— Она не могла.
— Могла. И сделала.
Даша потянулась к бумаге, пробежала глазами и тихо сказала:
— Поля… ну ты же понимаешь… это несправедливо.
— Несправедливо было, когда ты обещала “две недели — изи”, а сама устроила себе каникулы и спала с моим мужем. Несправедливо было, когда вы оставили её без режима. И когда ты звонила мне и говорила “всё тип-топ”, хотя в квартире уже сиделка жила.
Артём попробовал перейти в наступление:
— Ты всё равно ничего не докажешь. Я тут прописан.
— Ты выписался. Помнишь? Ради льгот и “чтобы меньше коммуналка”. Ты сам хвастался.
— Поля…
— НЕТ. Слушай дальше. У тебя два варианта: ты сейчас собираешь свои вещи и уходишь, или я вызываю участкового и юриста. И ещё — я подаю заявление в соцзащиту: почему вы оставили лежачего человека без ухода, пока я была в отъезде.
Даша поднялась:
— Ты что, стучать будешь? Это же Артём…
— Это не “стучать”. Это отвечать за поступки.
Артём вдруг заговорил мягче, слишком мягко — тем голосом, которым обычно уговаривают продавца сделать скидку.
— Поль… ну давай договоримся. Продадим, поделим…
— Ты не про “договоримся”. Ты про деньги.
— А ты не про деньги?
— Я про то, чтобы жить без людей, которые считают меня кошельком и бесплатной сиделкой.
На следующий день Поля подала заявление на смену замков и временно переехала к Миле. Без пафоса: просто так было безопаснее.
Начались полгода ожидания вступления в наследство. Артём пытался давить через знакомых: кто-то писал Поле сообщения в стиле ну ты же понимаешь, кто-то звонил и говорил: Не перегибай. Даша пару раз появлялась у Ларисы Павловны и изображала жертву: Поля мне жизнь ломает. Мать звонила Поле и говорила:
— Ну ты же старшая. Уступи.
— Мам, НЕТ. Я уступала всю жизнь. Хватит.
Поля работала. Переводила в судах, ездила на вызовы в поликлинику, вела свои уроки. И впервые в этих уроках стала говорить ученикам не только про жесты, но и про границы.
— Если вам неудобно — это сигнал. Если вам плохо — это не “терпи”. Это “остановись”.
Когда срок подошёл, нотариус выдал документы. Поля вернулась в квартиру на Белинского днём. Артёма дома не было.
Она пригласила мастера, поменяла замки, аккуратно — без истерики — собрала вещи Артёма и Даши в сумки и коробки. Подписала маркером: Артём. Даша. Оставила на лестничной площадке у их двери в тамбуре, чтобы никому не мешали.
Вечером в дверь забарабанили.
— Открывай! — голос Артёма был злой, но уже с ноткой паники.
Поля открыла на цепочку.
— Ты что устроила?!
— Я дома.
— Это мой дом!
— Был бы — были бы документы на тебя. А документы на меня.
— Да я тебя…
— Ты меня — что? Опозоришь? Запугаешь? Ты уже всё перепробовал. Не работает.
Даша стояла чуть сзади, в капюшоне, как будто можно спрятаться от ответственности тканью.
— Поля, ну не будь такой…
— Какой? Взрослой?
— Ну… жёсткой.
— Жёстко — это было, когда вы врали мне по телефону. А это — справедливо.
Артём вдруг сказал: Я подам в суд. Я сделаю так, что тебя здесь не будет.
— Подавай. У меня теперь есть хороший юрист. Он, кстати, из тех, кому не надо “по-человечески”. Ему надо по закону.
Она сняла цепочку и открыла дверь шире — не приглашая, а показывая, что бояться больше не будет.
— Забирайте свои вещи. И всё. Дальше у каждого своя жизнь.
Артём схватил первую коробку. И в этот момент у него зазвонил телефон. Он ответил, послушал, побледнел.
— Что?
Пауза.
— Какая проверка?
Поля не спрашивала, но услышала обрывки: касса, отчёт, списание, служебное.
Позже Мила объяснила просто: в театре нашли странности по закупкам и оплатам. Кто-то закрывал счета за световое оборудование, которое не приезжало. И фамилия Артёма всплыла не случайно: он давно решал вопросы, пользуясь тем, что на монтаже все спешат и мало кто проверяет.
Поля не радовалась. Она только отметила про себя: вот оно — наказание не криком, не проклятиями, а фактом.
Через неделю Артёма уволили. Друзья из театра, которые вчера звали на чай после репетиции, резко стали занятыми. Даша тоже быстро поняла, что романтика заканчивается там, где заканчиваются деньги. Она вернулась к матери на Чапаева, попыталась позвонить Поле:
— Сестра, ну ты же понимаешь, мне жить негде…
— Даша, ты взрослая. Разберёшься.
— Поля, ну помоги…
— НЕТ.
Прошёл месяц. Поля поставила в квартире новый стол — не дорогой, просто крепкий. Купила нормальную кушетку для гостей. Повесила на стену доску, где маркером писала планы: работа, обучение, поездка к Миле на мастерскую, запись к врачу.
Однажды утром в дверь позвонили. На пороге стояла Надежда Семёновна, та самая сиделка.
— Я не вовремя?
— Вовремя. Проходите.
— Я принесла вам… — женщина протянула конверт. — Маргарита Никитична просила отдать, если “всё так выйдет”. Я тогда не поняла, о чём она. Теперь понимаю.
Поля открыла конверт. Там была короткая записка, неровным почерком:
Поля. Ты не свояченица мне и не дочь. Но ты была единственной, кто делал дело. Прости за слова. Не отдавай квартиру. Тебя тут хотя бы помнят.
Поля положила записку обратно. Села на стул. Посидела молча. Потом взяла телефон и набрала Милу.
— Ты где?
— На мастерской. А что?
— Заезжай вечером. Есть чай. И есть одна бумажка, которую я хочу тебе показать.
— О, интрига. Буду.
Вечером они сидели на кухне, обсуждали жизнь, работу и то, как странно всё поворачивается: иногда самое доброе приходит оттуда, где его не ждёшь.
А на следующий день Поля написала Даше коротко — без нападок, но твёрдо:
Я тебя люблю. Но я тебя больше не содержу. Учись. Работай. Взрослей.
Неожиданность была в том, что Поля впервые в жизни почувствовала: она не одна. Не потому что рядом кто-то поселился, а потому что внутри у неё больше не стоял вечный страх — а вдруг я плохая.
Плохой она не была. Просто слишком долго была удобной.
И теперь — наконец — стала своей.
КОНЕЦ.
Автор: Вика Трель ©