Часть 1. Шкатулка, которую нельзя было трогать
— Ты серьёзно сейчас?, — Нонна стояла посреди кухни.
— Серьёзно, — муж не поднял глаз от телефона, как будто обсуждал не её праздник, а список покупок. — Твой подарок я отдал сестре.
— Мой подарок? Тот, который я купила себе? Который я отдала в ремонт за свои деньги?
— Ну не начинай. Шкатулка же в семье. Сестре приятно. Она плакала от счастья. Всё, вопрос закрыт.
Нонна резко выдохнула, и в груди стало тесно, как в лифте между этажами. Ей хотелось не спорить — ей хотелось взять что-то тяжёлое и поставить точку. Но она держалась.
— Олег, ты сейчас меня унижаешь. Не шуткой, не случайно — целенаправленно. Ты взял то, что было для меня важным с детства, и сделал вид, что это твоё. Ты понимаешь разницу между “подарить” и “забрать”?
— Ой, начинается лекция. Давай без театра. Ты взрослая, тебе что, балерина из мультика нужна?
Он сказал это с презрением, тем самым тоном, которым обычно говорят: Ну ты же понимаешь, что твои чувства — это ерунда. И именно этот тон Нонна помнила лучше всего: как в школе, когда кто-то при всех называл её мечты смешными. Только теперь это говорил муж.
— Мне нужна была именно эта. Я её нашла. Я её спасла. И я её хотела услышать на своём дне рождения. Понимаешь? Я!
— У тебя магазин, бизнес, деньги. Купишь ещё. А у Светки… у неё вообще ничего. И я хочу быть нормальным братом.
— Нормальным братом — за мой счёт?
Книги автора на ЛитРес
Олег наконец поднял глаза и усмехнулся.
— По факту деньги общие. Так что не драматизируй.
Эти слова ударили по Нонне сильнее, чем если бы он просто признался: Да, я сделал тебе больно. Потому что тут было другое — он не считал нужным признавать её право на своё. На мечту, на вещь, на праздник.
Нонна медленно сняла фартук, аккуратно повесила его на крючок. Движения были спокойные, даже слишком.
— Адрес сестры скажи.
— Зачем?
— Скажи. Сейчас.
— Нонна, не устраивай цирк.
Она повернулась к нему так резко, что он на мгновение замолчал.
— Я не цирк. Я хозяйка этой вещи. И я сейчас поеду и заберу то, что ты украл у меня. Скажи адрес, или я найду сама. У меня память хорошая.
Олег хотел что-то ляпнуть, но увидел её лицо — без слёз, без просьбы. Там была злость, чистая, ровная, как наковальня. Он сглотнул и назвал адрес.
Нонна молча взяла сумку. На секунду остановилась в прихожей, оглянулась на мужа.
— Знаешь, Олег… ты думал, я проглочу. А я не глотаю.
И вышла.
Часть 2. День рождения золовки и чужая музыка
Светлана жила не бедно — просто жила громко. В квартире всё было чтобы было видно: вазы, блестящие рамки, большие букеты потому что праздник. Дверь открылась, и золовка улыбнулась широко, как на фотографии.
— Ой, Нонн! Ты чего без предупреждения? Проходи! У нас тут движ!
В комнате кто-то хлопал, кто-то говорил тосты. Старшая сестра Олега, Лариса, сидела на диване как королева на троне: смотрела сверху вниз и улыбалась уголком губ. Рядом крутился Игорь — друг Олега по работе, сортировщик, такой же, как Олег, только громче. Он любил вставлять словечки: по красоте, без вариантов, ну ты понимаешь.
На столике у стены стояла она.
Музыкальная шкатулка с балериной.
Нонна узнала её сразу: тёплое дерево, тонкая резьба, крышка с едва заметной трещинкой, которую мастер в её магазине-ателье бережно закрыл, не убив возраст. Шкатулка была не просто вещью — она была “нашлась”. Такое случается раз в жизни: ты входишь на склад, где привозят антиквариат от стариков и наследников, и вдруг в куче старых коробок видишь детскую мечту, только настоящую, тяжёлую, живую.
Светлана заметила её взгляд и сразу расправила плечи.
— А! Ты на мою красоту смотришь? Олежка подарил! Представляешь? Я вообще не ожидала. Ну он у меня золотой.
Лариса хмыкнула:
— Он всегда умел быть щедрым, когда надо.
Нонна подошла ближе. Не тронула. Просто наклонилась, посмотрела. На боковой стороне, снизу, у основания, была маленькая метка мастера — тот самый знак, который Нонна попросила поставить, чтобы не перепутать шкатулку в мастерской.
Её метка.
Её деньги.
Её мечта.
— Свет, это не подарок Олега, — сказала Нонна спокойно, и тишина вокруг стала медленно собираться, как люди собираются у места, где вот-вот вспыхнет конфликт. — Это моя шкатулка. Я её купила. Я её ремонтировала. И Олег взял её без моего разрешения.
Светлана улыбнулась ещё шире, но улыбка стала стеклянной.
— Ты сейчас серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты чего, завелась? Он мне подарил. Значит, моя. Всё.
— Нет. Это не работает так.
Лариса громко поставила бокал на стол.
— Ой, ну началось. Нонна, ты бы хоть раз сделала вид, что тебе не жалко. Чего ты за вещь цепляешься? Смешно.
Игорь подхватил:
— Да ладно, Нонн, по-простому. Ты же в антиквариате крутишься, у тебя этих шкатулок…
Нонна развернулась к нему.
— Не лезь. Это не твоя история.
Игорь отступил на шаг. Он не ожидал такого холодного ответа.
Светлана уже краснела.
— Это мой день рождения! Ты пришла мне настроение ломать? Да ты… да ты просто жадная!
Слово жадная ударило больно — потому что это было удобно. Удобно назвать жадностью то, что на самом деле — самоуважение. Удобно сделать из неё злодейку, чтобы не видеть, что злодей тут — не она.
Нонна кивнула.
— Хорошо. Давай так: я забираю своё и ухожу. Ты можешь продолжать праздник. Считай, что меня не было.
Она открыла сумку, достала тонкие хлопковые перчатки — привычка антиквара. На секунду кто-то даже прыснул:
— Ой, ну это вообще…
Нонна не ответила. Она надела перчатки, аккуратно закрыла крышку шкатулки и подняла её двумя руками.
Светлана шагнула вперёд и схватила.
— Положи! Ты что творишь?!
Нонна резко дёрнула шкатулку на себя. Светлана не удержалась и качнулась.
— Я творю справедливость, — сказала Нонна ровно. — И я сейчас уйду. Не хватайся за чужое.
Лариса вскочила.
— Ты вообще без тормозов! Да как ты смеешь у сестры мужа подарок забирать?
Нонна посмотрела ей в глаза.
— А как вы смеете принимать то, что украдено?
В комнате повисло напряжение. Люди переглядывались, уже выбирая, на чью сторону встать. Потому что в таких сценах всегда хочется быть с большинством, не с правдой.
Светлана вдруг заплакала — громко, театрально, так, чтобы всем было слышно.
— Мам! Мама! Скажи ей! Она меня унижает!
И как будто по вызову, в коридоре послышались шаги. На пороге стояла Валентина Петровна — мать Олега. Она, оказывается, заехала поздравить дочь и принесла торт.
Увидев слёзы Светланы и шкатулку в руках Нонны, свекровь застыла.
— Что здесь происходит?
Светлана всхлипнула:
— Она забирает мой подарок!
Нонна не стала оправдываться. Она просто сказала, чётко:
— Валентина Петровна, это моя шкатулка. Я её купила. Олег взял и подарил вашей дочери. Без моего согласия.
Свекровь посмотрела на шкатулку, потом на дочь, потом на всех этих гостей, ждущих шоу. И вдруг — на Нонну. Долго. Внимательно.
— Олег… сделал что?
Светлана закричала:
— Мам, ну что ты! Он мне подарил! Он мой брат! Это нормально!
— Нормально — спрашивать, — тихо сказала Валентина Петровна. — И нормально — не позорить жену. И не воровать.
Лариса скривилась.
— Ой, мама, только не начинай…
Но Валентина Петровна подняла ладонь, и Лариса замолчала.
— Нонна, забирай. Если это твоё — забирай. А ты, Света… ты сейчас не плачь. Ты сейчас подумай, что ты защищаешь. Чужую вещь? Или привычку получать всё на блюдце?
Светлана взвыла:
— Ты против меня!
Валентина Петровна опустила глаза.
— Мне стыдно, что мой сын так поступил.
Нонна коротко кивнула и пошла к двери. За спиной летели слова: жадная, стерва, возомнила, понакупила хлама. Но Нонна не оборачивалась.
Она вышла с шкатулкой, будто с собственным сердцем, которое только что вырвали и вернули обратно — помятым, но её.
Часть 3. Дом, где всё оказалось семейным
Олег встретил её уже на пороге квартиры. Он не спросил, как она доехала. Он увидел шкатулку — и его лицо перекосило.
— Ты реально поехала и устроила цирк?
— Я поехала и забрала своё, — сказала Нонна.
— Светка ревёт! Мама в шоке! Лариса мне звонит, говорит, ты позорище!
— Пусть звонят. Мне без разницы.
Олег шагнул ближе. Он говорил быстро, с тем самым наглым напором, когда человек уверен, что задавит громкостью.
— Ты понимаешь, сколько это стоило?
Нонна прищурилась.
— Я понимаю. Потому что я платила.
— Вот именно! Огромные деньги! Огромные! Ты вообще думаешь головой? Это не твои личные игрушки, Нонна. Это семейные деньги! Значит — и мои!
Она молчала секунду, будто давала словам улечься. Потом тихо сказала:
— Олег, у меня магазин по скупке антиквариата. Я каждую вещь беру на глаз, на пальцы, на опыт. Я работаю, чтобы эти “семейные деньги” были. Ты на базе сортируешь товар. Ты получаешь зарплату и считаешь, что имеешь право распоряжаться тем, что я вытаскиваю из пыли и времени?
— Не начинай. Ты меня сейчас унижаешь.
— Я тебя? Ты подарил моё — другой. Ты меня унизил перед людьми. А теперь ещё и права качаешь.
Олег резко протянул руку к шкатулке.
— Дай сюда. Я верну Светке. Она уже всем показала. Там гости были. Ты понимаешь, как это выглядит?
Нонна отступила на шаг.
— Не трогай.
— Дай. Сюда. Быстро.
Он схватил шкатулку за крышку. Нонна ударила его по руке — коротко, без пафоса. Олег замер, не веря.
— Ты что, меня ударила?
— Я предупредила, — сказала она.
Он снова потянул. Сильнее. В глазах у него прыгало что-то мелкое — не любовь, не боль, а злость человека, у которого забирают привычную власть.
И вот тогда Нонна сорвалась.
Не в истерику — в действие.
Пощёчина прозвучала хлёстко, так, что Олег дёрнулся и отступил, прижав ладонь к щеке.
— Ты с ума сошла?!
Нонна не ответила. Она развернулась к стеллажу у стены, где стояли тяжёлые альбомы с каталогами: фарфор, бронза, дерево, клейма. Сняла один — толстый, как кирпич, переплёт тугой.
Олег сделал шаг, чтобы снова схватить шкатулку.
Нонна ударила.
Не “замахнулась красиво” — просто пустила вес книги в ход. Первый удар пришёлся в челюсть. Олег охнул, не ожидая. Второй — туда же, сбоку. Третий — он попытался прикрыться, и книга задела лицо. Раздался влажный хруст — нос не выдержал.
Олег отшатнулся, схватился за лицо. Кровь пошла сразу.
— Ты… ты…
Нонна подошла ближе, уже не дрожа. Её злость была ровной, почти деловой.
— Я тебе сейчас объясню, Олег. Я не играю в “будь удобной”. Я не девочка, которой можно отдать обещанный праздник, а потом сказать: “перетопчешься”. Я не твой склад, который ты сортируешь, как коробки. Я человек.
Он попытался ухватить её за плечо, толкнуть, как раньше делал в споре — чуть-чуть, чтобы показать силу.
Нонна перехватила его руку и рванула вниз. Ткань его рубашки треснула на плече. Она не “рвала с наслаждением” — просто выдёргивала его из своей жизни руками, как занозу.
— Ты мне порвала рубашку! — взвыл он, и это было почти смешно.
— А ты порвал моё доверие, — сказала Нонна. — И оно дороже.
Олег, шатаясь, попытался пройти в комнату, где лежали его вещи. Он бормотал: Я сейчас позвоню… я сейчас…, но слов было больше, чем смысла.
Нонна поставила шкатулку на высокий шкаф — туда, где он не дотянется. Потом открыла входную дверь настежь.
— Уходи.
— Я здесь тоже живу!
Нонна посмотрела на него так, что у него вдруг исчезли лишние слова.
— Это квартира моего отца. Он оставил её мне ещё в школе. Доказывать ничего никому не буду. Уходи.
Олег засмеялся — нервно, зло.
— Ага. Выгоняешь. Нормально. Ты потом сама завоешь.
Нонна подошла к нему вплотную.
— Олег, ты сейчас на лестницу выйдешь сам. Или я тебе помогу. Выбирай.
Он шагнул к двери, но, проходя мимо, попытался зацепить её плечом — мелкая пакость напоследок. Нонна не стала терпеть.
Она ударила его ладонью по затылку — не сильно, но достаточно, чтобы он споткнулся. А потом, когда он обернулся, она пнула его в зад.
Пинок был точный, как в спортзале, где она когда-то занималась, чтобы держать спину и голову. Олег вылетел на лестничную площадку и, теряя равновесие, полетел вниз по ступеням, гулко ударяясь локтем и боком.
Он приземлился на пролёте ниже, хрипя и ругаясь без мата — только бессильными словами.
Нонна захлопнула дверь.
И впервые за вечер в квартире стало тихо.
Часть 4. Ты же мужик, ты же брат и толпа, которая любит лёгкую добычу
На следующий день Нонна пришла в магазин рано. Её место было там — среди вещей с историей, где каждое клеймо говорило правду, даже если люди лгали.
К ней заглянула Марина — подруга со школы, та самая, что всегда говорила: Нонн, ты не обязана быть удобной.
— Ты как? — спросила Марина, не сюсюкая.
— Нормально, — ответила Нонна и вдруг поняла: да. Нормально. Больно, стыдно, мерзко — но нормально, потому что она не проглотила.
Позже подошёл Даниил — её коллега-агент, который ездил по выкупам, уговаривал людей не сдавать редкие вещи перекупщикам, а приносить к Нонне.
— Слышал, у тебя семейная буря? — осторожно спросил он.
— Семейная — это когда люди берегут друг друга, — сказала Нонна. — А у меня было… непонятно что. Уже не важно.
Но важно было, конечно.
Олег не исчез. Он, наоборот, разошёлся.
К вечеру он пришёл не один.
С ним были Игорь — тот самый друг по работе, и Андрей — бывший однокурсник, недавно разведённый, вечно разговорчивый, с любимой фразой: Женщинам нельзя уступать, они на шею сядут. Он любил говорить это с видом опытного человека, хотя в глазах у него была пустота.
Они стояли у двери, будто пришли не к квартире, а на разбор полётов, как они это называли.
Олег уже успел перемотать нос пластырем и нацепить выражение лица меня тут обидели.
— Открывай, Нонна, — сказал он громко. — Хватит играть. Я пришёл за своим.
Нонна открыла дверь и не отступила ни на сантиметр. Она не улыбалась.
— У тебя ничего “своего” тут нет, — сказала она.
Игорь сделал шаг вперёд, плечи расправил, голос по-приятельски наглый:
— Нонн, давай без этих… Ты чё, реально? Мужик без вещей остался. Это некрасиво.
Нонна посмотрела на него медленно, как смотрят на человека, который сам не понял, куда влез.
— Игорь, ты сортируешь коробки на работе. И вот сейчас ты тоже сортируешь — где тебе выгодно быть “правильным”. Иди домой. Пока тебя не выставили так же.
Андрей усмехнулся:
— О, смотрите, какая смелая. Олег, ты с ней мягко. С такими надо жёстче.
Олег поднял подбородок.
— Шкатулку отдавай. И мои вещи. И вообще… ты меня ударила. Это уже перебор. Ты должна извиниться перед Светкой. И передо мной.
Нонна чуть наклонила голову.
— Я никому ничего не должна. Особенно человеку, который меня предал. И который решил, что может купить любовь сестры за мой счёт.
Олег скривился:
— Слушай, ну хватит ныть про “мечту”. Ты взрослая. Ты понимаешь, сколько стоит эта шкатулка?
Нонна взяла телефон, включила видео — короткий ролик из мастерской, где мастер показывает шкатулку после ремонта, говорит дату, стоимость работы и добавляет: Для Нонны Сергеевны, как и договаривались. Видео было обычным, рабочим — Нонна снимала такие для клиентов, чтобы не было путаницы.
Она подняла экран так, чтобы видели все трое.
— Это документ? Нет. Это не бумажка. Это проще. Это факт. И если вы сейчас будете продолжать, я выложу это на страницу магазина. Пусть люди знают, как муж “дарит” чужое. Мне не надо мстить. Мне надо, чтобы меня не трогали.
Игорь поёжился.
Андрей фыркнул, но уже не так уверенно.
Олег побледнел.
— Ты что, хочешь меня опозорить?
— Ты сам себя опозорил, — сказала Нонна.
Олег сделал шаг вперёд, будто собрался продавить её телом, как давил словами. Он поднял руку — не ударить, скорее схватить, оттолкнуть, “поставить на место”.
И вот тут Нонна почувствовала, как в ней поднимается злость. Та, которую не остановить словами. Та, которая говорит: Хватит.
Она отступила внутрь квартиры на шаг — как будто сдавая позицию. Олег на секунду обрадовался: вот, сработало. Сейчас она испугается.
Но Нонна просто взяла со столика у двери тот самый тяжёлый каталог — другой, не вчерашний, ещё более массивный. И когда Олег переступил порог, она ударила.
Не в голову — в челюсть, по той стороне, где вчера уже болело. Олег взвыл и согнулся. Игорь отпрянул.
Олег попытался выпрямиться — и получил второй удар. Потом третий. Не “красиво”, не “как в кино” — а так, как бьют, когда защищают своё.
— Нонна, ты чего?! — заорал Игорь.
— Я — чего? Я защищаю своё! — крикнула Нонна так, что у соседей за дверями замерло всё живое.
Олег дёрнулся, хотел ухватить её за руку — она вывернулась и дала ему пощёчину, уже вторую за эти дни, но теперь она была не предупреждением, а финальной точкой в его привычке давить.
Олег пошёл на неё, шатаясь, и в этом движении было что-то жалкое: он уже не был сильным, он был упрямым.
Нонна схватила его за грудь и рванула рубашку вниз. Ткань треснула.
— Ты что делаешь?! — закричал он, и в голосе наконец прозвучал страх.
— Я делаю так, чтобы ты запомнил, — сказала Нонна. — Чужое не трогают. Жену не унижают. И в моём доме не командуют.
Олег отступил на площадку, хватая воздух. И тут случилось то, чего он не ожидал вообще: его “поддержка” не бросилась вперёд.
Игорь поднял руки:
— Не-не, я всё, я не в теме. Олег, это ваши дела. Я думал, там просто поговорить…
Андрей тоже попятился:
— Слушай, я вообще мимо шёл. Мне это не надо.
Они, такие умные и “по понятиям”, вдруг стали маленькими. Потому что злость Нонны не оставляла им удобной роли. Тут нельзя было изображать “мужской разговор”. Тут не работало: “ты же женщина, уступи”.
Олег оглянулся на них — и понял, что остался один. Совсем.
Он хотел что-то сказать, но Нонна уже вышла на площадку и, не раздумывая, пнула его в зад второй раз — сильнее, чем вчера.
Олег потерял равновесие и опять полетел вниз по лестнице — на этот раз быстрее, потому что пытался удержать лицо и одновременно хватался за перила. Он ударился плечом о стену пролёта, но Нонна ничего не бросала — она просто стояла сверху и смотрела.
Игорь и Андрей не побежали помогать. Они развернулись и ушли, глядя в пол, будто у них срочные дела. Сторонники, которые приходят на чужую боль как на представление, всегда уходят первыми, когда представление становится опасным.
Нонна вернулась в квартиру, закрыла дверь и повернула ключ.
На мгновение ей показалось, что силы кончились. Что сейчас она сядет и расплачется.
Но она не заплакала.
Она подошла к шкафу, достала шкатулку, аккуратно поставила на стол. Открыла крышку.
Балерина поднялась и закружилась под тонкую музыку. Не громко — как воспоминание.
Нонна стояла и слушала, как будто возвращала себе не только вещь, но и право быть собой.
Часть 5. Когда кажется, что тебя сломали — и вдруг всё меняется
Через день Валентина Петровна пришла сама. Не как “судья”, не как “главная в семье” — она пришла как женщина, которой стыдно за взрослого сына.
Нонна открыла дверь. Свекровь держала пакет с домашней выпечкой — но не протягивала сразу, будто не знала, имеет ли право.
— Нонна… можно? — спросила она тихо.
— Проходите, — сказала Нонна.
Валентина Петровна села на край стула в прихожей и долго молчала. Потом выдохнула:
— Я разговаривала со Светой. Она меня не слышит. Она кричит, что ты её прокляла, что ты у неё праздник украла… Я ей сказала: праздник украл не ты. Праздник украл её брат, когда решил, что можно брать чужое и выдавать за своё.
Нонна кивнула.
— Мне не надо, чтобы вы выбирали сторону, — сказала она. — Мне надо, чтобы меня оставили в покое.
— Я не выбираю сторону. Я выбираю правду, — ответила свекровь и вдруг посмотрела Нонне прямо в глаза. — Он к тебе приходил? С компанией?
— Да, — коротко сказала Нонна.
Свекровь сжала губы.
— Олег пришёл ко мне. Побитый. Грязный. И знаешь, что он сказал? Он сказал: “Она меня выгнала из моей квартиры”. Как будто квартира — его. Как будто ты — его вещь.
Нонна почувствовала, как внутри снова поднимается злость. Но уже не та, что бьёт. Другая — взрослая, холодная.
— Он привык так думать.
Свекровь поднялась.
— Я не буду его оправдывать. Я ему сказала: пока ты не научишься уважать, я с тобой разговаривать не буду. Он стоял, как мальчишка, и не понимал, что происходит. Он думал, я, как всегда, поглажу по голове. А я устала.
Нонна молча слушала.
Валентина Петровна положила пакет на тумбочку.
— Это тебе. Не как извинение. Как… человеческое.
— Спасибо, — сказала Нонна.
Когда свекровь ушла, Нонна вдруг села на пол прямо в прихожей, прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. На секунду показалось: всё. Сейчас её накроет. Сейчас она сломается.
Потому что боль была не в шкатулке. Боль была в том, что муж, которому она доверяла, оказался способен на презрение. На унижение. На предательство — мелкое, но такое, которое разъедает сильнее больших трагедий.
Телефон зазвонил.
Олег.
Нонна взяла трубку.
— Ну что, довольна? — голос у него был сиплый. — Ты мне жизнь устроила. Мама со мной не разговаривает. Светка требует, чтобы я ей купил подарок не хуже шкатулки. Лариса говорит, что я тряпка. И все на меня смотрят, как на идиота.
Нонна молчала.
Олег продолжал — всё быстрее:
— Ты же понимаешь, что это из-за тебя? Ты могла тихо. Ты могла по-нормальному. А ты устроила шоу. Ты меня… ты меня просто…
Он искал слово, чтобы обвинить её, но слова не находилось.
Нонна сказала спокойно:
— Олег, это не из-за меня. Это из-за тебя.
— Я… я хотел как лучше!
— Ты хотел выглядеть хорошим братом. А потом захотел, чтобы дорогая вещь была “семейной” — то есть твоей. Ты хотел сразу всё: и мою мечту, и моё молчание, и моё согласие. Не будет.
Олег замолчал. Потом вдруг сказал тихо, почти с неверием:
— Ты правда… всё?
И вот это было неожиданно для него до конца. Он до последнего думал: поорет и устанет. Сломается. Привыкнет. Простит, потому что “так удобнее”.
Нонна встала. Подошла к столу. Положила ладонь на крышку шкатулки.
— Да, Олег. Всё.
— И что мне теперь?
Нонна усмехнулась без радости.
— Жить так, как ты сам устроил. Без моей квартиры. Без моего бизнеса. Без моей мечты. И без права говорить, что это “семейное”.
Олег вдруг сорвался:
— Да ты… да ты просто злая! Ты ненормальная! Ты меня била!
Нонна не повысила голос.
— Я злая, когда меня унижают. И да, я использую руки, если словами не понимают. Мне не стыдно. Мне стыдно было бы, если бы я промолчала.
Олег задышал часто. Он хотел ещё давить, но понял: давить больше нечем. Он оказался в углу, куда сам себя загнал: мать молчит, сестра требует, друзья сбежали, квартира не его, “планов” у Нонны на месть нет — потому что ей и мстить не надо. Она просто закрыла дверь.
— Ты думаешь, ты победила? — прошипел он.
Нонна посмотрела на шкатулку и открыла крышку. Музыка зазвучала тонко.
— Я не соревнуюсь, Олег. Я живу. А ты можешь дальше искать, кого удобнее сделать виноватым.
Она повесила трубку.
Через пару часов Марина прислала сообщение: Слышала? Игорь всем на работе рассказал, что “не в теме был”. Андрей вообще пропал. А Светка ходит и ноет, что ей теперь “все должны”.
Нонна прочитала и не ответила сразу. Она подошла к зеркалу, посмотрела на себя. На лице не было победной улыбки. Было упрямство и усталость.
И вдруг — облегчение.
Потому что когда кажется, что тебя сломали, иногда оказывается, что тебя просто пытались согнуть. А ты не согнулась. Ты развернулась.
И когда вечером в магазин пришла старушка с потёртой коробкой и сказала: Доченька, у меня тут кое-что осталось от бабушки… не знаю, надо ли кому, Нонна улыбнулась по-настоящему.
— Надо, — сказала она. — Покажите.
Потому что её жизнь снова принадлежала ей. И никакой Олег уже не мог назвать чужое своим.
КОНЕЦ.
Автор: Вика Трель ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»