– Макс, выручи. Четыреста нужно. Труба в квартире лопнула, ремонт аварийный, заливает всё.
Слава стоял у меня в автосервисе, между подъёмником и стеллажом с маслами. Сентябрь, пятница, конец рабочего дня. Я закрывал кассу.
Пятнадцать лет мы дружили. С армии. Два года в одной казарме, одна тумбочка, одна печка, которую топили по очереди зимой в карауле. После дембеля — созванивались, встречались, ездили на рыбалку, ходили друг к другу на дни рождения. Пятнадцать лет — это много. Это когда знаешь, как человек спит, чем болеет, чего боится.
И как он берёт в долг.
Слава брал трижды за последние пять лет. Тридцать тысяч — вернул через четыре месяца вместо одного. Пятьдесят — через три, по частям, последнюю десятку я напоминал дважды. Восемьдесят — через пять месяцев, после того как я сказал: «Слав, мне на запчасти нужно, верни».
Каждый раз — с опозданием. Каждый раз — одна и та же фраза: «Брат, ну подожди, сейчас тяжело».
Но четыреста тысяч — это не тридцать и не восемьдесят. Четыреста — это мой доход за два месяца. Чистый. После всех расходов автосервиса. Два месяца работы — в одном конверте.
– Четыреста, — повторил я.
– Ну да. Ты же можешь, Макс. У тебя бизнес, обороты. Тебе эти четыреста — ну, не копейки, но подъёмные. А мне — вопрос жизни и смерти. Квартиру заливает.
Он улыбнулся. Широкая улыбка — та самая, с которой он располагал к себе людей за минуту. В армии командир роты ему за эту улыбку наряды списывал. Продавец от бога. Менеджер по продажам в мебельной компании. Продаёт кухни. Зарплата — шестьдесят-семьдесят тысяч с бонусами. Но живёт так, будто зарабатывает двести.
Часы — не дешёвые. Ботинки — фирменные. Куртка — брендовая. Жена Марина — салон красоты каждую неделю. Отпуск — каждый год заграница. На парковке у подъезда — Camry две тысячи девятнадцатого года, серебристая, ухоженная.
Оксана говорила мне ещё после второго долга:
– Не давай ему больше. Потеряешь и деньги, и друга.
Я не послушал тогда. Потому что пятнадцать лет. Потому что казарма. Потому что караул в минус тридцать, когда он отдал мне свои варежки, а сам грел руки дыханием.
Но четыреста тысяч — это другой разговор.
– Слав, дам. Но с условием.
Он перестал улыбаться. Не ожидал.
– Каким?
– Расписка. Срок — три месяца. И залог — ПТС на твою машину.
Тишина. Он стоял между подъёмником и стеллажом, и я видел, как менялось его лицо. Удивление. Потом — обида. Потом — расчёт.
– Ты мне не доверяешь? — тихо.
– Доверяю. Но четыреста тысяч — не тридцать. Тридцать ты возвращал четыре месяца. Пятьдесят — три. Восемьдесят — пять. Я всё помню, Слав. Я каждую цифру помню.
Он потёр подбородок. Я знал, о чём он думает: машина стоит миллион двести. Залог — четыреста. Невыгодно отдавать ПТС. Но и деваться некуда — трубу-то чинить надо.
– Ладно, — сказал он. — Давай расписку.
Я написал от руки. Сумма, срок, залог. Пункт: «В случае невозврата в срок залогодержатель имеет право реализовать залоговое имущество в размере суммы долга». Юрист на соседней улице проверил формулировку за тысячу рублей.
Слава подписал. Отдал ПТС. Я положил документ в сейф автосервиса — тяжёлый, напольный, с кодовым замком.
Перевёл ему четыреста тысяч. Со своего личного счёта.
Оксана узнала вечером. Посмотрела на меня долго.
– Расписка?
– Расписка. И ПТС.
– Ты его знаешь, Макс. Он не вернёт.
– Вернёт. Машина стоит миллион двести.
– Ты его знаешь, — повторила она.
Октябрь. Ноябрь. Тишина. Слава не звонил. Я ждал — обычно он через месяц начинал переносить сроки. Но тут — молчание.
В ноябре написал ему: «Слав, помнишь — декабрь, крайний срок. Всё в силе?»
Ответ: «Да-да, помню. Всё будет, не переживай!» Смайлик с большим пальцем.
Декабрь. Двадцатое число. Неделя до Нового года. Позвонил.
– Слав, двадцатое. Срок — до конца месяца.
– Брат, ну подожди. После праздников. Сейчас траты — подарки, стол, сам понимаешь. В январе верну, клянусь.
– Слав, мы договорились на декабрь.
– Ну что ты как банк? Мы же друзья. Две недели погоды не сделают.
Две недели. Ладно.
Январь. Десятое. Позвонил. Не берёт. Одиннадцатое. Не берёт. Написал: «Слава, жду». Прочитал. Не ответил.
Пятнадцатое января. Лёня позвонил — не по этому поводу, просто поболтать. Между делом:
– Видел Славку на Новый год. Летали с Маринкой в Турцию. Кемер, всё включено. Говорит, айфон новый купил — шестнадцатый. Красивый, говорит.
Турция. Айфон. В декабре — «сейчас траты, подарки».
Я положил трубку. Потёр костяшки большого пальца. Привычка — когда считаю.
Четыреста тысяч. Мой долг перед поставщиком запчастей — двести сорок. Зарплата двум механикам — сто десять. Аренда бокса — шестьдесят пять. Четыреста тысяч — это не «подождут». Четыреста тысяч — это мой бизнес, который я строил с нуля, с ямы, с первого подержанного подъёмника, купленного на последние деньги.
Написал СМС. Коротко: «Слава, у тебя неделя. Не вернёшь — я воспользуюсь залогом. Как договаривались. Расписка у меня. ПТС у меня. Предупреждаю один раз».
Ответ пришёл через два часа: «Ты чё, серьёзно? Из-за денег дружбу рушишь? Пятнадцать лет, Макс. ПЯТНАДЦАТЬ. А ты мне ультиматумы?»
Из-за денег. Не он — из-за денег. Я — из-за денег. Он в Турции на мои деньги, с моим айфоном, а я — из-за денег.
Я не ответил.
Февраль. Тишина. Ни звонка, ни сообщения. Я написал трижды: «Слава, срок прошёл. Верни деньги». Прочитано. Без ответа.
Приехал к нему сам. Воскресенье, утро. Двор, панельная девятиэтажка. На парковке — Camry. Серебристая, чистая, ухоженная. Стоит.
Поднялся. Позвонил. Слава открыл — в новых кроссовках, спортивные штаны, майка. Из квартиры пахло кофе. За его спиной — коридор, новые обои, ламинат. Ремонт, на который я дал четыреста тысяч.
– Брат! Заходи! Кофе?
– Нет. Деньги.
Он поменялся. Улыбка осталась, но глаза — другие.
– Макс, ну я же говорю — тяжело сейчас. Дай ещё месяц. Бонус в марте придёт — верну.
– Ты в Турцию летал. Айфон купил. Кроссовки новые. Ремонт — вон, обои, ламинат. А мне четыреста тысяч вернуть — тяжело?
– Макс, ну ты же богатый. У тебя автосервис. Тебе эти четыреста — ну, не копейки, но не последние же.
Богатый. Я встал в пять утра каждый день восемь лет подряд, чтобы открыть бокс. Работал по двенадцать часов. Первые два года — сам под машинами лежал, в яме, в масле, с разбитыми руками. Копил на оборудование. Экономил на обедах. Ни одного отпуска за границей. Ни одного нового айфона. И — богатый. Потому что не тратил на ерунду.
– У тебя две недели, — сказал я. — Последний срок. Потом — залог.
Он рассмеялся. Широкая улыбка, белые зубы.
– Ну не продашь же ты мою машину, Макс. Мы же друзья. Пятнадцать лет.
Я развернулся. Вышел. Сел в свою машину. «Ладу Весту», двадцать второго года. Не Camry. «Весту». Потому что деньги — в бизнесе, а не на парковке.
Две недели прошли. Тишина.
Март. Я открыл сейф. Достал ПТС. Погладил обложку — синяя, потёртая. Камри, две тысячи девятнадцатый год, серебристый металлик, пробег сто двенадцать тысяч.
Оксана стояла в дверях.
– Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Макс, он друг. Пятнадцать лет.
– Он был друг. Друг возвращает долги. Или хотя бы берёт трубку.
Я позвонил знакомому перекупщику. Объяснил ситуацию. Расписка, залог, право реализации. Юридически — чисто. Перекупщик посмотрел документы, кивнул.
– За сколько?
– За четыреста. По долгу.
Перекупщик поднял брови. Машина стоила миллион двести на рынке. Четыреста — треть цены. Срочная продажа, ниже рынка. Но мне не нужен был миллион двести. Мне нужны были мои четыреста.
Оксана сказала:
– Ты мог бы продать за миллион и вернуть ему разницу.
Мог. Мог бы. Но он полгода не брал трубку. Он летал в Турцию. Он покупал айфон. Он смеялся мне в лицо: «Не продашь же».
– Мог, — ответил я. — Но не буду.
Это было решение. Не горячее — холодное. Я думал три дня. Считал. Потирал костяшки. И решил.
Машину забрали в среду. Перекупщик приехал с эвакуатором. Camry стояла на парковке у Славиного дома. Перекупщик загрузил. Уехал. Я стоял у подъезда и смотрел, как серебристая Camry уезжает на платформе.
Позвонил Славе. Он взял трубку — впервые за два месяца.
– Машина продана. Долг закрыт. Мы в расчёте.
Тишина. Три секунды. Пять. Семь.
– ТЫ ЧТО СДЕЛАЛ?!
– То, о чём предупреждал. Расписка, залог, срок. Всё по договору. Ты подписал.
– ОНА СТОИТ МИЛЛИОН ДВЕСТИ! ТЫ ПРОДАЛ ЗА ЧЕТЫРЕСТА?! ТЫ МЕНЯ ОБОКРАЛ!
– Я вернул своё. Ровно столько, сколько ты был должен. Ни рублём больше.
– Я ТЕБЯ УБЬЮ! СЛЫШИШЬ?! ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ! ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ Я ТЕБЯ ДРУГОМ СЧИТАЛ!
– И я. Пятнадцать лет. А ты полгода не мог вернуть четыреста тысяч. Зато мог в Турцию слетать.
Он кричал ещё минуту. Я держал трубку у уха и смотрел на пустое парковочное место. Асфальт был чуть светлее там, где стояла машина — тень от неё. Он бросил трубку.
Я сел в «Весту». Завёл. Руки — спокойные. Ни дрожи, ни пота. Я ждал, что будет тяжело. Было — пусто. Как после тяжёлой смены, когда последний клиент уехал и бокс пустой.
Приехал домой. Оксана встретила в коридоре.
– Продал?
– Продал.
– И как?
– Никак.
Она обняла меня. Я стоял, руки вдоль тела. Потом обнял в ответ.
– Я предупреждала, — сказала она в плечо.
– Я знаю.
Прошло два месяца. Слава написал в общий чат армейских друзей — нас там двенадцать человек, с дембеля ведём, фотки, поздравления, иногда встречи.
«Парни. Максим продал мою машину. Стоила миллион двести — продал за четыреста. За долг. Пятнадцать лет дружбы. Решайте сами, с кем вы».
Чат замолчал на три часа. Потом — посыпалось.
Витёк: «Макс, серьёзно? Машину?»
Сергей: «А чё он деньги не возвращал?»
Андрюха: «Жёстко, брат. Можно было по-другому».
Толик: «Слав, а ты чё полгода динамил?»
Лёня позвонил отдельно. Долго молчал, потом:
– Макс, ты прав, что забрал долг. Но продать машину за треть цены — это жёстко. Мог бы продать за миллион и восемьсот ему вернуть.
– Мог.
– Почему не вернул?
– Потому что он полгода не брал трубку. Потому что летал в Турцию на мои деньги. Потому что смеялся мне в лицо.
Лёня помолчал.
– Понимаю. Но друзей у тебя теперь меньше.
Он прав. Из двенадцати человек в чате трое перестали писать. Один — удалился. Слава заблокировал меня везде.
Оксана говорит: «Четыреста тысяч на месте. Нервы целы. Совесть — ну, почти чиста».
Почти. Потому что восемьсот тысяч разницы. Машина стоила миллион двести. Я продал за четыреста. Разница — мог вернуть. Не вернул. Потому что злился? Потому что хотел, чтобы больно? Потому что «не продашь же ты мою машину, мы же друзья»?
Может быть. А может — потому что четыреста тысяч заработанных денег полгода лежали у чужого человека, который тратил свои на Турцию. И я устал быть добрым.
Деньги — на месте. Друга — нет. Машины — нет. Восемьсот тысяч, которые я не вернул, — главный вопрос, на который я сам не знаю ответа.
Перегнул я, продав машину за четыреста вместо миллиона двести? Или кто не возвращает долг — сам выбирает последствия?