Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b
Часть вторая: https://dzen.ru/a/aXsb9RW0z0QM9oXG
Город назывался Залесье — не слишком большой, но и не деревня. Каменные лавки вдоль главной улицы, церковь с потемневшим куполом, рынок, где торговались громче, чем молились. И баня.
Баня в Залесье была гордостью. Общественная, просторная, на каменном фундаменте, с толстыми стенами и печью, что топилась так жарко, что кирпичи ночью светились, будто в них кто-то запер огонь.
В Залесье говорили: кто в бане не бывал — тот и чистым не был.
И говорили это не только о теле.
Вечером, когда солнце уже скатывалось за крыши, народ тянулся туда, как к исповеди, только без слов. Купцы смывали дорожную пыль. Солдаты — кровь и усталость. Женщины — чужие взгляды и собственные мысли.
Пар стелился густо, тяжело, лип к коже. Веники хлопали по спинам, как наказание, которое принимают добровольно. Пот тек по позвоночнику, щекотал, жёг. Дышать было трудно — и в этом находили утешение.
В бане все равны.
Без крестов, без званий, без имён.
Именно поэтому первую смерть заметили не сразу.
Нашли его утром — истопника Семёна.
Он лежал в парилке, у самой печи. Голый, как при рождении. Лицо — спокойное, почти довольное. Ни крови, ни ран. Только кожа странно побледнела, будто из него выжали всё живое, как из тряпки.
— Сердце, — сказали одни.
— Угары, — сказали другие.
— Перегрелся, — решили третьи и разошлись.
Баню закрыли на день. Помыли полы. Перекрестились.
Через три дня умер второй.
Молодой подмастерье, пришёл вечером, один. Любил париться в тишине, говорил — так мысли лучше отлипают. Его нашли сидящим на полке, с опущенными руками. Глаза были открыты, а рот — приоткрыт, будто он хотел что-то сказать…
Теперь в городе начали шептаться.
Кто-то вспомнил, что баня стоит на проклятом месте.
Кто-то — что раньше тут была другая баня, ещё деревянная, и сгорела она дотла вместе с людьми.
Кто-то сказал, что в парилке иногда слышит шаги, когда никого нет.
А одна старуха, торгующая солью, прошептала:
— Баня всё помнит. И долги тоже. И грехи...
Люди стали мыться реже.
Но не перестали.
Потому что грязь — она не только на коже. А очищение, как известно, требует жертвы.
Вечером, накануне третьей смерти, пар в бане был особенно густым. Таким, что в нём мерещились силуэты. И если прислушаться — казалось, будто кто-то дышит рядом. Не человек.
И не зверь.
***
Тропинка шла меж елей, узкая, вытоптанная, будто сама земля устала от людей и пыталась спрятаться. Под ногами хрустела хвоя, пахло смолой и сыростью. Где-то вдалеке кричала птица — резко, тревожно, словно предупреждала.
Иоанн шёл быстро. Лес он не любил. Не боялся — просто не доверял. В лесу всегда слишком много мест, где можно спрятаться. И слишком много тех, кто любит это делать.
— Мы уже второй раз проходим развилку, — сухо сказал он, не оборачиваясь. — Залесье осталось слева.
— Залесье осталось пока, — отозвался Акакий, плетясь рядом, лениво пинавший камешки облезлым копытцем. Его ряса — удивительно похожая на монашескую, только грязнее и короче — цеплялась за кусты. — Не люблю спешку. В спешке люди делают глупости. А ты — особенно.
Иоанн остановился.
— Ты сказал, что знаешь, зачем ТЫ МНЕ нужен. И что знаешь, какое чудище со мной связано. Я иду с тобой уже третий день, — он повернулся, глядя прямо в мутноватые, слишком живые глаза беса. — А ты всё виляешь. Мне это не нравится.
Акакий остановился тоже. Вздохнул театрально, будто собирался читать проповедь.
— Если я тебе всё расскажу сразу, — начал он, поднимая палец с обломанным когтем, — ты побежишь. Стремглав. Не разбирая дороги. А по дороге, между прочим, работа.
— Какая ещё работа? — нахмурился Иоанн.
— Та самая, где люди мрут, — ухмыльнулся бес. — Где пар, пот и грех. Где очищаются не только тела, но и… — он покрутил пальцем в воздухе, — всё остальное.
Иоанн прищурился.
— В Залесье...
— О, смотри-ка, догадался, — всплеснул руками Акакий.
— Мы туда не направлялись, Залесье просто ориентир... — холодно сказал Иоанн.
— Мы туда зайдем, — ответил бес.
Иоанн шагнул ближе.
— Откуда ты знаешь, что там беда?
Акакий моргнул. Потом склонил голову, будто удивлён вопросом.
— А ты как думаешь? Ладно! Сам спросил — сам отвечу, — продолжил бес с довольной ухмылкой. — Потому что я бес, дубина. Мне многое подвластно. Шёпоты, страхи, долги… и кое-какие списки. Неофициальные.
Он наклонился ближе, понизив голос:
— В Залесье сейчас жарко. Очень. И дело там не простое. Не злое даже… обиженное.
Иоанн отвернулся и пошёл дальше — уже в сторону города.
— Если ты врёшь, — сказал он через плечо, — я лично окроплю тебя святой водой. Медленно.
— О-о, — протянул Акакий, поспешив за ним. — Вот за это я тебя и люблю. Ты такой романтичный...
А лес за их спинами тихо сомкнулся.
Город показался внезапно. Лес разошёлся, словно нехотя, и впереди выросли крыши — тёмные, покосившиеся, с сизым дымом, лениво ползущим из труб. Над всем этим висел запах: мокрое дерево, зола и… что-то ещё. Тёплое, влажное. Банное.
Иоанн замедлил шаг.
— Дальше так не пойдёт, — сказал он.
— В смысле? — тут же отозвался Акакий. — Ноги идут, копыта целы, рог… ну, почти. Всё в порядке.
Иоанн смерил его взглядом.
— Тебе нужна маскировка.
Бес остановился как вкопанный.
— Чего?!
— Маскировка, — спокойно повторил Иоанн. — Ты идёшь со мной.
— Я могу быть невидимым, — огрызнулся Акакий. — Спрячусь. Я вообще в этом мастер.
— Нет, — отрезал священник. — Это ты затащил меня сюда. Значит, будешь рядом.
Акакий фыркнул.
— Ты вообще понимаешь, как это выглядит? Священник и бес — рука об руку. Мы людей в ступор введём.
— Уже вводили, — пожал плечами Иоанн. — Живы.
Бес прищурился.
— И что ты мне предлагаешь, святоша? — язвительно протянул он. — Рядиться бабой? Или, может, твоей собакой?
Иоанн задумался на миг. Потом кивнул.
— Для собаки ты слишком говорлив.
— Ах ты…
— Сойдёшь за юродивого ученика, — продолжил Иоанн, не обращая внимания. — Моего ученика. Сиротку, которого бросили умирать, потому что решили, что он чудовище... И имя у тебя подходящее.
Акакий открыл рот. Закрыл. Потом медленно выдохнул.
— Юродивый Акакий.
— Именно.
— Ученик.
— Да.
— Сиротка. При священнике.
— Ага.
Бес скрестил руки.
— Ты издеваешься.
— Нет, — серьёзно сказал Иоанн. — Надо только спрятать рога… точнее, рог. Хвост. И копыта — в ботинки.
Акакий посмотрел на свои ноги.
— В ботинки?!
— Авось и сойдёшь, — кивнул Иоанн. — Поверь, в Залесье и не таких видали.
Несколько минут Акакий молчал. Потом буркнул:
— Если меня кто-то узнает, я скажу, что это всё твоя идея. Исчезну. А ты будешь сам всё это разгребать.
— Хорошо.
Бес исчез на мгновение — словно воздух дрогнул. А потом вернулся. Иоанн не выдержал. Он рассмеялся. Громко. От души.
Акакий стоял перед ним в слишком длинной, чужой рубахе, подпоясанной верёвкой. На голове — убогая шапка, надвинутая так низко, что почти скрывала обломанный рог. Хвост был кое-как обмотан тряпьём и прижат к поясу. Ботинки — разные. Один явно не по размеру.
— Закрой рот, — прошипел бес. — Или я тебе его сам закрою.
— Прости, — сквозь смех выдавил Иоанн. — Просто… давно так не смеялся.
— Я тебе это припомню, — мрачно пообещал Акакий. — Когда ты будешь старым и немощным.
— Тогда ты мне и пригодишься, — улыбнулся священник.
Акакий зарычал, но пошёл следом. Так они и вошли в Залесье — священник и его юродивый ученик.
Город встретил Иоанна иначе. Не поклонами — взглядами. Быстрыми, цепкими, оценивающими. Здесь не крестились на всякого батюшку, что появлялся на улице, и не тянули детей поближе, будто рядом шёл сам Господь. В городе люди знали цену словам и ещё лучше — чужим намерениям. Здесь доверяли деньгам, замкам и собственным ножам. А служителям Божьим… служителям Божьим верили ровно настолько, насколько те были полезны.
Иоанн это чувствовал кожей. Он шёл спокойно, не ускоряя шаг, не опуская взгляда. Ряса его была чистой, хоть и поношенной, крест — простой, без позолоты. Такой не внушал трепета, но и презрения не вызывал. Самое странное было не в нём.
Самое странное шло рядом.
Акакий ловил на себе взгляды — насмешливые, сочувственные, иногда откровенно издевательские. Кто-то фыркал, кто-то перешёптывался, кто-то показывал пальцем, не скрываясь. Юродивых в городе видали, но не каждый день — да ещё при священнике.
— Смотри-ка, — прошипел бес, наклоняясь к Иоанну. — Ни страха. Ни уважения. Только жалость.
— Радуйся, — тихо ответил Иоанн. — Значит, камнями не побьют.
— Я предпочёл бы камни, — огрызнулся Акакий. — Камни — это честно.
Они свернули к бане.
Здание стояло основательное, старое, тёплое — будто само дышало. Камень у основания потемнел от времени и воды, брёвна выше были гладкими, отполированными паром и руками. Из приоткрытых дверей валил пар, густой, сладковатый, с запахом берёзового веника, мыла, пота и горячего камня. Над входом висела резная доска с выцветшими узорами — гордость города.
И, что было особенно примечательно, баня работала.
Люди входили и выходили, смеялись, переговаривались, кто-то нёс вёдра, кто-то полотенца. Смерти — смертями, а мыться надо. Городская логика.
Акакий замедлил шаг. Его лицо вдруг стало серьёзным, почти сосредоточенным.
— Он здесь, — сказал он тихо.
— Банник? — уточнил Иоанн.
Бес кивнул.
— Злой. Не бешеный, нет… — он прищурился. — Обиженный. И очень. Такое не просто так бывает.
— Значит, будем выяснять, — ответил Иоанн.
— Не сразу, — Акакий покачал головой. — Я осмотрюсь.
И, не дожидаясь ответа, исчез — будто его и не было. Ни вспышки, ни звука. Только воздух чуть дрогнул, словно от горячего пара.
Иоанн остался один. Постоял немного, слушая гул бани, плеск воды, глухие голоса. Потом отошёл в сторону, к лавке у стены, и стал ждать.
Акакий вернулся неожиданно.
Теперь он выглядел… лучше. Опрятнее. На нём была чистая, пусть и простая одежда, явно снятая с чьего-то плеча — рубаха сидела по размеру, штаны не болтались, ботинки были парой. Шапка скрывала рог куда удачнее прежней. Если не присматриваться, можно было и впрямь принять его за странного сиротку.
— Нашёл в раздевальне, — буркнул он, заметив взгляд Иоанна. — Люди беспечны, когда голые.
— Верю, — кивнул священник.
Акакий склонился ближе.
— В бане делать нечего, — сказал он уже деловым тоном. — Банника надо не изгонять — успокаивать. А для этого надо знать, что его взбесило.
— И что? — спросил Иоанн.
— А вот это нам скажут живые, — усмехнулся бес. — Владелец. Или кто у него за главного. Люди всегда знают больше, чем думают. Особенно когда боятся.
Иоанн посмотрел на двери бани.
— Значит, начнём с хозяина.
— Вот теперь ты мыслишь правильно, — довольно кивнул Акакий. — А я… я послушаю. Я умею.
И баня, словно услышав это, громче задышала паром.
Хозяин бани оказался человеком плотным — и телом, и характером. Щёки красные, словно их годами не покидал пар, руки широкие, ногти коротко обрезаны, взгляд — цепкий, но усталый. Такой привык считать деньги, воду и людей, а не грехи.
— Ничего я не знаю, батюшка, — говорил он уже в третий раз, вытирая лоб полотенцем. — Баня как баня. Сто лет стоит. Мылись, мылись и мыться будут. А что кто помер — так сердце, али пар прихватил. Не я ж им головы под воду совал.
— Люди говорят иначе, — спокойно заметил Иоанн.
— Люди всегда говорят, — буркнул хозяин. — Сегодня шепчутся, завтра забудут. Паника это. Слухи.
Акакий стоял чуть в стороне, изображая кроткого юродивого. Он кивал, сопел, почесывал нос и слушал. Очень внимательно.
— В бане нечисти нет, — продолжал хозяин, уже раздражённо. — Освящали. И не раз. Если бы что было — я бы знал.
— Уверены? — спросил Иоанн.
— Уверен, — отрезал тот. — Мне за это дело отвечать.
Иоанн посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. Потом кивнул.
— Благодарю за беседу.
Хозяин явно выдохнул с облегчением, когда они вышли.
Улица встретила их шумом, запахами и прохладным воздухом. Иоанн сделал несколько шагов — и остановился.
— Батюшка… подождите.
Голос был тихий, но настойчивый.
К ним подбежала девушка — молодая, с платком на голове, глаза тёмные, тревожные. Она оглянулась по сторонам, словно боялась, что их подслушают.
— Нам надо поговорить, — быстро сказала она. — Только… не здесь.
— Ты кто? — спросил Иоанн.
— Его дочь, — ответила она и сглотнула. — Я знаю, что происходит. И… я боюсь.
Акакий склонил голову набок, прищурился, но промолчал.
Они встретились позже — в узком переулке за лавками, где пахло сырым деревом и кислой капустой. Там было тихо.
— Мой отец правда ничего не знает, — сказала девушка сразу. — Или не хочет знать. Но я… я слышала.
— Что именно? — мягко спросил Иоанн.
Она сжала руки так, что побелели костяшки.
— Был день. Запретный. Когда мыться нельзя. Старики знают, — она посмотрела на священника, будто проверяя, понимает ли он. — А эти… эти напились. В бане. Девок привели. Пили, смеялись, — голос её дрогнул. — Осквернили всё. И день выбрали… не просто плохой. Такой, за который всегда расплачивались.
Акакий тихо присвистнул.
— Классика, — пробормотал он. — Люди умеют злить духов.
— Потом один умер, — продолжала девушка. — Потом второй. И это не конец. Я чувствую… — она подняла глаза на Иоанна. — Банник не остановится. Он не мстит — он очищает. По-своему. Если его не унять, он сожжёт баню. Вместе со всеми, кто будет внутри.
— И ты боишься за отца, — сказал Иоанн.
Она кивнула, слёзы блеснули на ресницах.
— Он следующий. Я знаю.
Иоанн молчал несколько мгновений, потом перекрестился.
— Спасибо, что сказала.
И где-то в глубине бани тяжело ударил камень о камень — будто кто-то, невидимый, ворочался в жаре и зле.
К ночи город притих не сразу — он долго ворочался, скрипел, кашлял дымом из труб и шагами поздних прохожих. Они сидели во дворе заброшенного дома неподалёку. Камни остывали, воздух был сырой, пахло золой и мокрым деревом. Иоанн проверял нож, тихо бормоча молитву. Акакий крутился рядом, то присаживался, то вставал, то без нужды поправлял чужую рубаху.
— Значит, ночью, — сказал бес, будто подводя итог. — Логично.
— Ночью легче, — ответил Иоанн. — Тихо, мирно, без свидетелей.
— А если не получится договориться? — Акакий прищурился. — Он обижен серьёзно. Такое духи не прощают. Ну, типа, они карают.
Иоанн поднял на него глаза.
— Тогда изгонять.
— То есть убивать, — уточнил бес.
— Упокоить, — спокойно поправил священник. — Есть разница.
Акакий хмыкнул.
— Забавно ты это называешь. Грех-то серьезный. НЕ УБИЙ! Ха, а рука не дрогнет?
— Дрогнет, — честно ответил Иоанн. — Но не остановится.
Некоторое время они молчали. Потом Акакий, словно между прочим, спросил:
— Скажи, святоша… ты вот в Бога веришь?
— Иногда, — ответил Иоанн, не отрываясь от дела.
— Иногда? — бес усмехнулся. — А в банника, выходит, веришь всегда?
Иоанн посмотрел на него внимательно.
— Я верю в то, что вижу следы. Бог — это путь. А банник — это следствие.
— Ловко, — протянул Акакий. — Только вот культуры разные, веры разные. Ты сам себе противоречишь.
— А ты? — Иоанн отложил нож. — Ты бес. Тебе должно быть плевать. На людей. На меня. На баню эту проклятую. Что ты здесь делаешь, Акакий?
Бес замер. Потом пожал плечами.
— Скучно в аду, — сказал он слишком легко. — Бумаги, списки, отчёты. Ошибки людские править — работа неблагодарная. А тут… — он махнул рукой в сторону бани. — Тут жизнь. Настоящая.
— Или ты что-то недоговариваешь, — тихо сказал Иоанн.
Акакий ухмыльнулся, но в глазах мелькнула тень.
— А ты слишком много спрашиваешь для человека, который «иногда» верит в Бога.
Иоанн встал.
— Пошли. Пора.
И где-то за стенами города баня тяжело вздохнула, будто набирая жар перед последним, решающим паром.
Ночь накрыла баню плотно, как крышка котла.
Двери были заперты, окна темны, но внутри чувствовался жар — не от печей, а от злобы. Камни тихо потрескивали сами по себе, будто их кто-то ворочал невидимыми руками. Пар сочился из щелей, липкий, тяжёлый, с привкусом гари и обиды.
Иоанн вошёл первым.
Он остановился в предбаннике, снял крест с груди и положил его на лавку. Не отречение — уважение. Акакий это заметил и фыркнул.
— Ну всё, — прошептал бес. — Пошло язычество. Сейчас веник достанешь, начнёшь уговаривать духа… Батюшка, да ты еретик.
— Замолчи, — тихо сказал Иоанн и шагнул дальше.
Он встал посреди моечной, где камни в печи уже раскалились добела, и произнёс:
— Хозяин бани. Выходи.
Пар взвился.
— Хозяин, — прыснул Акакий. — Слышал? Хозяин! Ты ему ещё поклон отвесь.
— Выходи, — повторил Иоанн. — Говорить будем.
Ответом был удар.
Пар рванулся, как живой, и Акакия швырнуло к стене. Он завизжал, получив струю кипятка прямо в лицо.
— А-а! Я же говорил! Я же говорил! — орал он, отползая. — Зачем ты его звал?! Он меня ненавидит!
Из пара начал складываться силуэт — низкий, широкий, словно из камня и жара. Глаза — как угли. Руки — корявые, будто из обожжённых веников.
Банник.
Он был зол. Не в ярости — ярость выгорает быстро. Он был обижен. А это хуже.
— СЛОВА, — прогремело из пара. — ЛЮДСКИЕ СЛОВА ПУСТЫ.
— Я пришёл не оправдывать, — сказал Иоанн, перекрывая треск камней. — Я пришёл договариваться.
— ПОЗДНО, — банник шагнул ближе, и жар стал невыносимым.
Акакий попытался спрятаться за лавкой — и тут же получил струю пара под хвост.
— А-А-А! — взвыл он. — Да что я тебе сделал, истопник проклятый?!
— ТЫ — ЛИШНИЙ, — ответил банник.
— Он со мной, — сказал Иоанн быстро. — Его не трогай.
Банник повернул голову.
— БЕС. В МОЕЙ БАНЕ.
— Да я тут случайно! — завопил Акакий. — Я вообще против насилия! Я за диалог!
Ещё один удар — и бес закрутился на полу, дымясь.
Иоанн шагнул вперёд.
— Они осквернили твой дом, — сказал он твёрдо. — Я знаю. И день выбрали проклятый. Но это не все. Не город. Не дети. Не старики. Если ты сожжёшь баню — погибнут невиновные.
Банник замер.
— ЛЮДИ ВСЕГДА ВИНОВНЫ, — глухо сказал он.
— Потому я здесь, — Иоанн поднял голову. — Я обещаю: такого больше не будет. День запретный — закрыт. Вино — прочь. Срам — за порог. Я прослежу.
— ТЫ? — банник скрипнул камнями.
— Я, — ответил Иоанн.
Акакий, лежа на полу, прохрипел:
— Он упрямый. Это правда. С ним тяжело… но он держит слово.
Банник долго смотрел на них. Пар медленно оседал.
— ОДИН РАЗ, — наконец сказал он. — ДОВЕРИЕ ХРУПКОЕ.
— Я знаю, — кивнул Иоанн.
Когда жар окончательно спал и баня снова стала просто баней — деревом, камнем и водой, — Иоанн сел на лавку и перевёл дух. Акакий стоял напротив, обмахиваясь краем рубахи, всё ещё дымясь и бормоча проклятия вполголоса.
— Всё, — сказал он. — В следующий раз ты идёшь один. Я уж лучше за бумажками.
Когда баня окончательно остыла и перестала дышать злобой, Иоанн сел на лавку, сложил руки на коленях и посмотрел на Акакия так, как смотрят на человека, у которого очень нужна услуга.
Акакий это почувствовал сразу.
— Нет, — сказал он. — Даже не начинай.
— Я ещё ничего не сказал, — спокойно ответил Иоанн.
— По глазам вижу. Опять хочешь, чтобы меня били, жгли или изгоняли с криками, — бес ткнул пальцем в грудь. — Я не подписывался на повтор.
Иоанн вздохнул, будто решаясь.
— Акакий… Подумай сам, — начал он мягко. — Слово я дал. Баннику. А люди… люди забывают. Им нужен страх. Видимый. Осязаемый. А помнишь деревню? С упырём.
Бес прищурился.
— Ну.
— Когда я тебя изгонял.
— Нуууу, — Акакий прищурился.
— Ты тогда… — он сделал паузу. — Великолепен был.
Акакий моргнул.
— Чего?
— Крики, — продолжил Иоанн, сдерживая улыбку. — Судороги. Этот прыжок… Люди до сих пор, думаю, рассказывают.
— Я тогда сильно переиграл, — буркнул бес, но хвост его едва заметно дёрнулся.
— В том-то и дело, — серьёзно сказал Иоанн. — Ты не просто бес. Ты артист.
Акакий фыркнул, отвернулся.
— Не льсти. Я это чувствую.
— Я правду говорю, — спокойно парировал священник. — Баннику нужен страх. Людям — наука. А кто, как не ты, способен так напугать, чтобы поверили?
— Ты хочешь, чтобы я… — Акакий повернулся медленно. — Снова вышел к людям?
— В людный час, — кивнул Иоанн. — В бане. Пар, крики, угрозы. «Чистое место нельзя осквернять, кара постигнет всех». Ты это умеешь.
— Я могу добавить дым, — задумчиво сказал бес.
— Конечно, — серьёзно ответил Иоанн.
— И голос… с эхом, — Акакий уже размышлял вслух. — И чтобы камни затрещали.
— Великолепно, — кивнул священник.
Бес спохватился.
— Эй! Я ещё не согласился!
— Разумеется, — Иоанн склонил голову. — Я лишь сказал, что лучше тебя с этим никто не справится.
Акакий помолчал. Потом скривился.
— Ты манипулируешь мной, святоша.
— Немного, — честно признался Иоанн.
Бес вздохнул, расправил плечи.
— Ладно. Но если уж играть — то главную роль.
— Иначе и быть не может, — ответил Иоанн.
Акакий ухмыльнулся, и в этой ухмылке было больше довольства, чем он хотел показать.
— Город запомнит этот спектакль, — сказал он. — Обещаю.
Представление началось в самый людный час.
Баня гудела, как улей: смех, плеск воды, хлопки веников, густой пар, в котором терялись очертания тел и мыслей. Люди были расслаблены — а значит, беззащитны.
Иоанн стоял у входа, будто просто заглянул по делу. Акакий исчез.
Сначала погас свет.
Кто-то выругался, кто-то рассмеялся, решив, что это шутка. Потом камни в печи затрещали так, будто по ним били молотом. Пар стал чёрным, густым, обжигающим горло. Двери хлопнули сами собой.
И тогда он вышел.
Из самого жара, из самого пара, с таким рёвом, что у людей подкосились ноги.
— НЕЧИСТЫЕ! — прогремел голос, в котором было эхо камня и пламени. — ОСКВЕРНИЛИ!
Тела заметались. Кто-то упал, кто-то завизжал, кто-то пытался выломать дверь.
Акакий играл.
Он вырос вдвое, тени плясали на стенах, глаза горели, как угли. Он шёл по моечной, не касаясь пола, и с каждым шагом камни трескались, будто от жара ада.
— ЧИСТОЕ МЕСТО — НЕ ДЛЯ СРАМА! — гремел он. — КАРА УЖЕ БЫЛА. И БУДЕТ СНОВА!
Кто-то упал на колени, кто-то крестился, обжигая себе пальцы кипятком. Пар резал кожу, но не жёг — ровно настолько, чтобы запомнилось.
— ПОМНИТЕ ЭТОТ ДЕНЬ! — пророкотал банный демон. — ИНАЧЕ СГОРИТЕ ВМЕСТЕ С КАМНЯМИ!
И всё закончилось.
Пар рассеялся. Свет вернулся. Камни снова стали просто камнями.
Люди выбегали из бани, не оглядываясь, крича, плача, путаясь в одежде. Истории полетели по городу — каждая страшнее предыдущей.
Об этом будут помнить. Долго.
За городом дорога была тиха. Лес дышал ночной прохладой, и звёзды казались ближе, чем крыши домов.
Акакий появился рядом, уже обычный, помятый и довольный.
— Я был хорош, — сказал он.
— Ты превзошёл себя, — признал Иоанн.
Они шли молча некоторое время.
— Знаешь, — буркнул бес, — мне не нравится, что я к тебе привык.
— Мне тоже, — ответил священник.
Дорога снова стелилась под ноги — узкая, утоптанная, с тёмным лесом по обе стороны. Шаг за шагом они шли. Долго шли.
Этот день тянулся влажный, пахло тиной и холодной водой. Где-то неподалёку плескалась река — негромко, будто дышала во сне.
Иоанн шёл молча. После бани и городского шума тишина казалась слишком густой, давящей. Даже Акакий, обычно не закрывающий пасть ни на миг, притих. Шёл рядом, пинал камешки, хвост под рясой подёргивался нервно.
— Не нравится мне тут, — наконец буркнул бес, оглядываясь. — Вода… слишком много воды.
— Ты ж сам говорил, что дальше по дороге мне работы не миновать, — ответил Иоанн. — Или снова загадки?
Акакий усмехнулся, криво, без веселья.
— Скажем так… — протянул он. — Иногда грехи людей не горят и не гниют. Иногда они тонут. А потом всплывают.
Иоанн остановился, посмотрел в сторону реки. В камышах что-то шевельнулось. Или показалось.
— Ты опять недоговариваешь, — сказал он тихо.
— А ты опять пойдёшь, — фыркнул Акакий. — Потому что не умеешь проходить мимо.
Он помолчал и добавил уже без привычной язвительности:
— И потому что… это будет не просто чудовище.
Ветер донёс с реки странный звук — не то плеск, не то вздох. Иоанн перекрестился, хотя сам не понял — для защиты или по привычке.
Они пошли дальше.
А вода за их спинами ещё долго шептала что-то своё.
Продолжение: