Часть первая:
Часть вторая:
Часть третья:
Дорога была пустой и тянулась между тёмными полосами леса, будто нарочно уводя всё дальше от жилья. Ночь стояла тёплая, но тревожная — такая, в которой каждый шорох кажется шагами, а каждый вздох ветра звучит слишком близко.
Девушка шла быстро, часто оглядываясь. Плечи её были закутаны в старый плащ, ноги гудели от долгого пути, но страх гнал вперёд лучше всякого коня. Она не знала, правильно ли поступила, выйдя одна на дорогу, но возвращаться было уже поздно.
Он вышел из тени внезапно.
Как будто сам лес вытолкнул его на тропу.
Сначала — голос. Грубый, липкий, уверенный в своей безнаказанности. Потом — рука, схватившая за запястье. Девушка закричала, но ночь проглотила звук, словно и не было его. Лес стоял глухой, равнодушный, и только листья тихо шелестели под ногами.
Когда всё закончилось, он не сказал ни слова. Просто потащил её к реке — тёмной, широкой, лениво блестящей в лунном свете. Вода текла спокойно, будто не знала людских грехов.
Тело ударилось о поверхность, холод сомкнулся вокруг, выбивая остатки воздуха. Девушка пыталась всплыть, но силы уходили вместе с теплом. Вода тянула вниз — мягко, настойчиво, как чужие руки.
Мир стал глухим.
Тяжёлым.
Тихим.
Где-то в глубине, между ударами сердца, раздался голос. Он не звучал ушами — он появился сразу в голове, как собственная мысль.
Доверься мне.
Девушка дёрнулась, но тело уже не слушалось. Вода заполнила грудь, темнота подступала, ласковая и бесконечная.
Доверься. Я помогу тебе.
Что-то коснулось её ноги. Потом талии. Холодное — но не мёртвое. Скользкое, сильное. Она почувствовала, как её подхватывают, удерживают, не дают уйти глубже.
Последнее, что она увидела, прежде чем потерять сознание, — блеск глаз в темноте воды. Не злых. Не добрых. Просто… ждущих.
Река не любит пустоты. Если кто-то тонет с болью в сердце, вода обязательно ответит.
Когда девушка открыла глаза, она уже не дышала.
И в то же время — жила.
Воздух был не нужен. Боль ушла, словно её смыло течением. Вместо неё осталась тяжёлая, тягучая тишина и странное спокойствие. Ноги больше не болели — потому что ног больше не было. Там, где раньше было человеческое тело, теперь извивался хвост, тёмный, сильный, покрытый холодной чешуёй.
Только один изъян отличал ее от остальных.... Но река приняла новую дочь.
***
Деревня прижалась к реке, как овца к ножу, который пока ещё не режет, но уже блестит. Вода здесь была старая, тёмная, с омутами под берегом и тихим, обманчивым течением. Из тех рек, про которые говорят: спокойная — и крестятся.
Мужики здесь тонули всегда.
Редко. По одному.
Так, чтобы можно было махнуть рукой и сказать: сам виноват.
Русалки брали свою десятину. Не часто, не жадно. Чаще — тех, кто лез к воде пьяным или шёл ночью без надобности. Деревня знала это и жила, стараясь не злить реку.
Но этой весной всё пошло не так.
Сначала утонул парень — молодой, крепкий, только жениться собирался. Пошёл к реке днём, на глазах у людей. Сказал, что ноги сполоснёт.
Через минуту его уже тянули обратно — да только тянули не его, а пустоту.
Потом — ещё один.
И ещё.
Тела находили быстро. Слишком быстро. Будто река не хотела прятать добычу. Будто ей важно было, чтобы видели.
— Раньше так не было, — шептали бабы, сбиваясь в кучки. — Раньше они не жрали без меры.
Теперь же мужиков словно подменили. Те, кто всегда сторонился воды, вдруг начинали ходить к реке без причины. Сидели на берегу, смотрели вглубь, молчали. А если их звали — вздрагивали, будто от сна.
Некоторые шли ночью.
Некоторые — на рассвете.
И почти все — будто не по своей воле.
— Тянет их, — говорили старухи. — Как на верёвке.
Страх был простой и потому самый сильный. В деревне и так мужиков по пальцам пересчитать. А если река не насытится — некому будет ни пахать, ни защищать, ни хоронить.
Иоанн стоял на берегу, глядя на воду. Он не крестился и не читал молитв. Просто смотрел — так, как смотрят на живое существо.
— Русалки, — тихо сказал Иоанн.
Акакий молчал.
Это было редкостью.
Он чувствовал это куда яснее, чем хотел бы. В воде не было древней холодной тоски, какой пропитаны старые утопленницы. Там кипела злость — свежая, резкая, почти горячая.
Такая бывает только у тех, кто умер недавно.
И умер плохо.
— Слишком много, — тихо произнёс Иоанн. — Слишком быстро. Слишком… странно.
Бес усмехнулся, но улыбка вышла кривой.
— Может, просто молодая, — сказал он. — Не научилась себя сдерживать.
Священник ничего не ответил.
Река в этот момент дрогнула. Не волной — чем-то глубже. Словно под гладью кто-то сжал пальцы в кулак.
Акакий отвернулся.
Он знал, чья это ярость.
И знал, что если Иоанн узнает сейчас — путь их разойдётся, даже если ноги будут идти рядом. Ему нужно было еще немного времени, чтобы подумать, чтобы подобрать слова...
— Ночью, — сказал бес резко. — Всё станет ясно ночью. Русалки днём — как люди без сна. А ночью… ночью они говорят правду.
Деревня приняла странствующего священника так, как принимают редкого врача или долгожданный дождь. С опаской — но с надеждой. Церкви у них не было: стоял когда-то сруб, да сгнил ещё при дедах. Икон — три штуки, и те разные, будто собирали их по миру, как милостыню. Зато столы были крепкие, самогон — прозрачный, а страх — честный.
— Русалки тут водятся, батюшка, — говорили наперебой. — Всегда водились.
— Мы к ним привыкли, — добавляли другие. — Жили мирно.
— Заберут раз в год — и то грешника, — шептали старухи. — А теперь…
Теперь было иначе.
Иоанн слушал. Не перебивал. Он давно научился отделять в сказанном правду. Его взгляд скользил по лицам: напуганные бабы, слишком тихие мужики, дети, которых от воды теперь держали подальше.
— Может, и не русалка вовсе, — выдал кто-то под конец. — Может, чудище какое. Новое.
Иоанн медленно кивнул.
— Если бы это было чудище, — сказал он, — оно брало бы всех. Или тех, кто слаб. А если тонут только мужики… значит, это русалка.
В избе стало тише.
— Но, — продолжил он, — русалка так не делает. Она утащит — и сожрет. А тут…
Он замолчал, подбирая слово.
— Тут тела возвращаются. Как будто нарочно.
— Чтобы боялись, — тихо сказала женщина с поседевшей косой.
Акакий фыркнул.
— Или чтобы привлечь внимание, — добавил он, отхлебнув самогон так, будто тот был водой.
Иоанн резко посмотрел на него.
— Ты что-то знаешь, — сказал он негромко.
Бес пожал плечами, вытянул ноги, уставился на стол.
— Я много чего знаю, — буркнул он. — Но не всё, что знаю, полезно знать сразу.
Священник не стал настаивать. Пока.
Ужин разгорался, как костёр. Самогон лился щедро, бабы смеялись громче, чем нужно, музыка была простая, живая — с притопом и фальшью. Красивые они были, деревенской красотой: сильные, румяные, с руками, знающими работу.
Акакий слюну сглатывал, не скрываясь.
— Господи, — прошипел он, — ну зачем ты их такими сделал?
— Чтобы ты знал, чего лишён, — сухо ответил Иоанн.
Бес хмыкнул, но глаз от женщин не отводил.
Смех, еда, тепло — всё было настоящее. Слишком настоящее для места, где по ночам вода тянет живых за собой.
Иоанн сидел, слушал музыку и думал.
Почему ненасытна.
Почему тела возвращаются.
Почему бес молчит.
Самогон у деревенских оказался крепче, чем казался на вкус. Не жёг — подкрадывался. Акакий сначала стал громче, потом веселее, а под конец — слишком разговорчивым. Он смеялся не к месту, спорил с музыкой и даже попытался благословить кувшин.
— Я, между прочим, — икнул он, — при бумагах служил. Не абы где! Я секретарь самого...этого, рука правая в общем!
Иоанн пил меньше. Не потому, что не хотел — потому что знал: ночь ещё не сказала своего слова. Он смотрел на беса внимательно, терпеливо, как смотрят на человека, который вот-вот проговорится.
— Ты сегодня необычайно молчалив, — заметил он, подливая Акакию ещё.
— А чего болтать, — махнул тот рукой. — Жизнь коротка, ад — вечен.
Этого оказалось достаточно.
Дорога к реке была узкой, вытоптанной. Полная луна висела низко, будто хотела заглянуть в воду. Тени от деревьев тянулись за ними, как чужие мысли.
Акакий шёл неровно, спотыкаясь, но упрямо.
— Ты знаешь, — сказал Иоанн спокойно. — С самого начала знаешь. Но молчишь. Даже сейчас молчишь.
— Знаю, — согласился бес. — И молчу. Потому что если бы сказал — ты бы сорвался.
— А теперь?
— А теперь ты всё равно сорвёшься, — хмыкнул он и вдруг замолчал. Надолго. Слишком надолго.
Река показалась между деревьями — тёмная, блестящая, спокойная.
— Это Алена, — выдохнул Акакий.
Слово упало в ночь, как камень в воду.
Иоанн остановился.
— Повтори.
— Алена, — уже тише сказал бес. — Та самая. С кикиморой. С хлебом и квасом.
Иоанн медленно сжал пальцы.
— Она пошла за тобой, — продолжал Акакий, будто уже не мог остановиться. — Решила, что ей больше некуда. Хотела с тобой. Жалела, что не осмелилась сразу спросить. А ты свернул с пути. Сел к попутчику в телегу и укатил в другую сторону. И встретил меня.
Бес говорил, глядя не на Иоанна, а в воду.
— Я потом бумаги закрывал. Списки приводил в порядок. И вижу — новая русалка. Имя есть. А быть её не должно. У таких прописано, где всё пошло не так.
Он усмехнулся криво.
— Как Прохор. Ошибка. Или… исправление. Судьба у всех прописана. Но не утверждена. Всегда можно что-то стереть. Или дописать.
Иоанн молча шагнул к реке.
— Эти трупы… — бес замялся, потом выдохнул: — Это для тебя, Ваня.
Имя прозвучало чуждо. Бес впервые назвал его по имени.
— Она ждёт, — тихо добавил Акакий. — Ждёт тебя.
Ярость в Иоанне была странной. Не горячей — тяжёлой. Он злился на себя. На неё. На дорогу. На телегу. На каждый шаг, что увёл его в сторону. Вода шевельнулась. И где-то под гладью что-то улыбнулось.
— Я всё равно не понимаю, — проговорил Иоанн, не оборачиваясь. — Почему ты не сказал сразу. Как видишь, я не бросился к реке. Я всё ещё здесь. Думаю. Дышу.
Акакий усмехнулся — без обычной издёвки.
— Сложно объяснить, Ваня.
— НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК.
Слова вырвались резко, со злостью, как удар. Иоанн замер на миг, будто сам споткнулся о собственный голос. Он не помнил, когда в последний раз повышал тон. Тем более — так.
Бес моргнул. Даже отступил на полшага.
— Ладно, — сказал он тихо. — Как скажешь.
Тишина между ними стала вязкой. Луна отражалась в реке, дробясь на рябь, будто вода не могла удержать цельный образ. Бес не хотел говорить свои мотивы. А значит, он преследует какую-то цель. А какая цель может быть у Беса? Легко представить...
— Закончим дело, — продолжил Иоанн уже ровнее. — И разойдёмся. Это изначально была плохая идея.
Акакий криво усмехнулся.
— С самого начала, — согласился он. — Я это знал.
Иоанн наконец повернулся к нему.
— Ты опять что-то скрываешь.
Бес не ответил. Не стал шутить. Не стал язвить. Он просто посмотрел на реку — так, будто видел в ней больше, чем отражение луны.
— Опять, молчишь, — повторил Иоанн.
Он развернулся и пошёл к воде. Шаг. Ещё один. Трава под ногами была влажной, холодной. Река тихо шептала — не словами, ощущением. Звала не громко, но настойчиво. Иоанн не обернулся. Акакий остался стоять там, где был. Не потому, что не хотел идти следом. А потому, что знал: дальше священник должен идти один.
— Прости, — пробормотал он едва слышно. И сам не понял — кому именно.
Иоанн подошёл к самой воде.
— Алена, — сказал он негромко.
Река молчала. Луна отражалась в чёрной глади, ломаясь, будто кто-то шевелился под ней, но не решался выйти.
— Алена, — повторил он.
Вода дрогнула. Сначала показалась тень — длинная, плавная, не человеческая. Потом из реки поднялась она.
Русалка.
Она была красивой — той нечеловеческой красотой, от которой перехватывает дыхание и хочется отступить. Кожа светилась, волосы струились, как сама вода, движения были плавными, почти ласковыми.
Но Иоанн сразу увидел глаз. Тот самый. Там, где когда-то была страшная рваная пустота, теперь поблёскивала раковина — тонкая, перламутровая, будто природа попыталась скрыть уродство украшением. Вокруг — следы порезов, сглаженные, покрытые странной мерцающей пыльцой.
Она стала другой. Но это была она.
— Что же с тобой случилось… Алена, — прошептал он.
Она смотрела долго. В её взгляде не было тепла. Только ненависть. Ярость. И что-то ещё — глубже, страшнее.
— Если тебе интересно, — наконец сказала она. Голос звучал сразу в ушах и в голове. — Я расскажу.
Пауза.
— Но ты должен мне довериться.
Вода у её ног шевельнулась.
— Зайди в реку.
Он не ответил. Просто сделал шаг. Холод обхватил ноги, поднялся выше. Он шёл, как зачарованный, не чувствуя ни течения, ни дна. По щекам текли слёзы, и он даже не понял, когда начал плакать.
Она приблизилась. Коснулась его лба. И мир рухнул.
Перед глазами замелькали образы — не как воспоминания, а как сон, в котором ты не можешь закрыть глаза.
Тёмная дорога. Лес. Тяжёлые шаги за спиной. Чужой человек. Злой. Грязный. Его голос — хриплый, липкий. Руки — грубые. Боль. Унижение. Страх, который не заканчивается.
Он видел, как её ломают — не сразу, не одним ударом, а медленно, будто наслаждаясь каждым моментом. Видел, как её тело становится просто вещью. Видел, как её уродство не отталкивает — наоборот, разжигает.
А потом — холод. Вода. Тьма. Падение.
Иоанн застонал. Сердце сжалось так, что он едва мог дышать.
— Прости… — вырвалось у него. — Прости меня…
Вина накрыла с головой. Он видел все пути, где мог бы быть рядом. Все повороты, где свернул не туда. Телегу. Случайные слова. Свою уверенность, что «она справится».
Он был виноват. Во всём. Русалка смотрела на него, не отводя взгляда.
— Теперь ты знаешь, — сказала она.
Холод вдруг стал невыносимым.
Иоанн понял, что не дышит, слишком поздно. Вода сомкнулась вокруг груди, вошла в рот, в нос. Мир сжался до боли и темноты. Алена держала крепко — сильнее, чем мог бы держать человек. Её руки были холодными, но живыми.
— Теперь мы всегда будем вместе, — шептала она. Голос звучал ласково. Почти нежно.
Его тянули вниз. Медленно. Упрямо. Дно уже мерещилось — чёрное, илистое, принимающее. И в какой-то миг… Он почти согласился. Почти отпустил.
И тут кто-то дёрнул его вверх. Резко. Больно.
Иоанн был уже наполовину в небытии, когда почувствовал, как тело рвёт вверх, к воздуху. Мир вспыхивал и гас. Он видел всё обрывками.
Вода вокруг кишела.
Русалки вышли из глубины — не две, не три, а целая стая. Красивые и страшные. Их тела были гибкими, гладкими, с хвостами, переливающимися серебром и тиной. Лица — разными: у одних — девичьи, у других — вытянутые, с острыми скулами и глазами без зрачков. Волосы плавали вокруг, как водоросли, цепляясь, мешая видеть.
И между ними — Акакий. Маленький. Злой. Отчаянный.
Он бился, как загнанный зверь. Когти рвали кожу, хвост хлестал по воде, сбивая русалок с траектории. Одна попыталась вцепиться ему в горло — он вгрызся ей в лицо, и вода вокруг окрасилась тёмным.
— Прочь! — орал он, захлёбываясь. — Прочь, тварьё!
Его били со всех сторон. Тянули за рог, за хвост, за плечи. Он исчезал под водой и выныривал снова, кашляя, ругаясь, матерясь так, что пузырьки шли ко дну.
Алена рванулась к нему. И тогда Акакий достал нож. Тот самый. Иоаннов, который он взял из его сумки, что стояла на берегу.
Он не думал. Рванулся. Ударил.
Лезвие вошло в бок — не как в человека, а как в плоть воды. Алена вздрогнула. Глаза расширились. Изо рта вырвался не крик — звук, похожий на вой, от которого вода вокруг задрожала.
Она смотрела на Иоанна. До последнего. Ненависть в её взгляде сменилась удивлением. Потом — пустотой. Тело обмякло.
Русалки отшатнулись. Одна за другой. Их красота мгновенно стала хищной, испуганной. Они не кричали — просто исчезали в глубине, оставляя после себя только рябь.
Акакий, захлёбываясь, тащил Иоанна к берегу. Волок, как мешок, царапая себя о камни, вылезая последним усилием. Воздух ударил в грудь. Иоанн закашлялся, вырвал воду, судорожно вдохнул. Лёгкие горели. Река снова стала тихой.
Как будто ничего не было.
Акакий упал рядом, весь в крови — не своей и не совсем. Он долго молчал. Потом выругался.
— Ненавижу воду, — хрипло сказал он.
Река снова была просто рекой. Тёмной. Холодной. Молчаливой. Словно не она минуту назад держала чужую смерть в своих глубинах.
Иоанн лежал на боку, тяжело дыша. В груди жгло, горло саднило, тело дрожало — не от холода, от пережитого. Он долго смотрел в небо, пока луна не перестала двоиться.
— Ты… — выдохнул он наконец. — Ты спас меня.
Акакий сидел рядом, подтянув колени, ковыряя ногтем засохшую кровь на руке. Вид у него был злой, уставший и до крайности недовольный.
— Не драматизируй, — буркнул он. — Я просто не люблю, когда мой… кхм… партнёр по странствиям тонет раньше времени.
Иоанн слабо усмехнулся. Потом стал серьёзен.
— Если бы не ты… — Он замолчал, подбирая слова. — Спасибо.
Бес фыркнул так, будто его оскорбили.
— Фу. Благодарность. Хуже святой воды, — он поморщился, но голос уже не был язвительным. — Ты бы сделал то же самое, святоша.
— Не уверен, — честно сказал Иоанн. — Но хотел бы верить.
Они помолчали. Река тихо плескалась у берега, будто извиняясь.
— Я знаю, что ты что-то скрываешь, — продолжил Иоанн. Спокойно. Без обвинения. — Думаю, у тебя есть причины мне этого не говорить.
Акакий не стал отрицать.
— Есть, — коротко ответил он.
— Но ты спас мне жизнь, — Иоанн повернул к нему голову. — А значит, вредить мне ты не собираешься.
Бес хмыкнул.
— Слишком далеко зашёл, чтобы теперь всё портить.
Иоанн медленно сел, опираясь на руку. Акакий посмотрел на него исподлобья. Долго. Внимательно. Потом протянул ладонь — маленькую, когтистую, не слишком уверенно.
— Мир? — спросил он.
Иоанн пожал её. Крепко.
— Мир.
Река молчала. Дорога ждала. А впереди было ещё слишком много тьмы, чтобы идти по ней в одиночку.
Продолжение: