Ссылка на первую часть: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Старика хоронили при пасмурном небе.
Небо было низкое, серое, будто кто-то навалил на деревню мокрое одеяло и забыл убрать. Земля под ногами чавкала, сапоги вязли, и каждый шаг к кладбищу отдавался тихим, неприятным всхлипом.
Звали старика Прохор.
Жил он на краю деревни, в доме покосившемся, но упрямом — как и сам хозяин. Ни жены, ни детей. Родни — кот да печь. Умер тихо, ночью. Лёг — и не проснулся. Нашли утром, холодного, с руками сложенными на груди, будто сам себя приготовил.
— Легко ушёл, — сказал тогда кузнец Фёдор. — Везёт некоторым.
Фёдор вообще любил считать чужую смерть удачей, если не свою.
Отпевали Прохора в маленькой церкви, что стояла в деревне с тех пор, как кто-то ещё помнил. Вместо священника был местный, молодой парень, нервный, ибо небыло у них своего батюшки. Церковь была, а батюшки нет. И вот он отпевал, псалмы путал, крестился часто, будто отгонял мух.
И не зря.
Первую странность заметила Марфа — баба глазастая и злая на весь свет. Она стояла ближе всех к гробу и вдруг сказала шёпотом, но так, что услышали многие:
— Он… тёплый.
— Чего? — переспросили.
Марфа ткнула пальцем в гроб, потом резко отдёрнула руку и вытерла о юбку.
— Я говорю — тёплый он. Как живой.
Посмеялись. Кто-то сплюнул. Кто-то перекрестился.
— Откуда тепло? — буркнул староста. — Весна ж. Земля дышит.
Но когда крышку гроба опускали, кто-то поклялся, что Прохор вздохнул.
Не громко. Не явно. Так — будто дерево в печи треснуло.
Никто не сказал вслух. В таких местах странности принято не замечать.
Закопали.
Разошлись.
На третий день зазвонил колокол.
Сам.
Не яростно, не к похоронам — а медленно, глухо, будто кто-то тянул верёвку неуверенной рукой. Сторож клялся потом, что был дома и пил чай. Колокол — пустой. Верёвка — сухая.
А возле церкви его и увидели.
Прохор стоял у стены, согнувшись, словно спина так и не привыкла снова держать тело. Кожа — серая, глаза мутные, но не злые. Он не кидался, не рычал, не шёл на людей.
Он просто ходил кругами.
Подходил к дверям церкви. Останавливался. Поднимал голову. Шевелил губами.
И уходил.
— Упырь, — сказал Фёдор и взялся за вилы. — Как пить дать УПЫРЬ.
***
В деревню Иоанн въехал под вечер.
Подвёз его мужик на телеге — сухой, говорливый, с лицом человека, который знает всё, но ничего не видел. По дороге он успел рассказать три версии одной и той же беды, и каждая была страшнее предыдущей.
— Дьявол, батюшка, не иначе.
— Видел? — спросил Иоанн.
— Не-а.
— А откуда знаешь?
— Люди говорят.
Иоанн кивнул. Люди говорили всегда. Иногда даже правду, но редко — всю.
Деревня встретила его радостно. Священников здесь любили: священник — это порядок, слова, смысл. Даже если сам смысл давно протёк сквозь крышу.
— Батюшка приехал!
— Наш спаситель!
— Вот теперь заживём!
К нему тянули руки, рассказы, страхи, выдумки. Каждый хотел быть первым свидетелем, главным очевидцем, почти жертвой.
— Упырь! Он ночью ходит!
— Глаза — красные!
— Да какие красные, белые!
— Он мою козу напугал!
— А мою бабку!
Иоанн слушал. Кивал. Спрашивал редко и коротко.
— Напал?
— Нет.
— Убил?
— Нет.
— Кровь?
— Не видели.
Иоанн заметил главное быстро: Прохор появлялся только ночью. Это было правильно. Так делают упыри.
Но днём его не было нигде.
— Гроб смотрели? — спросил Иоанн.
Староста замялся.
— Смотрели, — признался. — Пусто там.
Вот это было неправильно.
Упырь спит днём. В земле. В своём гробу. Даже самый бестолковый неупокоенный знает это.
— Значит, не упырь, — сказал Иоанн тихо.
— Как не упырь?! — возмутились сразу. — А кто ж тогда?!
Иоанн не ответил. Он уже смотрел на церковь.
Церковь была старая, скрипучая, с колоколом, который помнил времена, когда людей ещё было больше, а грехов — меньше. Колокол выглядел уставшим.
— Колокол сам звонил? — спросил Иоанн.
— Сам! — клялись люди. — Никого не было!
Иоанн вошёл в церковь один.
Внутри пахло пылью, воском и чем-то ещё — как в старых книгах, которые давно не открывали. Иконы смотрели строго, но без укоризны. Колокол над головой молчал, будто обиделся.
Иоанн медленно прошёл к алтарю, оглядел верёвку. Потёртая. Грубая. Узел завязан неумело, словно тем, кто не привык к человеческим рукам.
— Значит, — пробормотал он, — не упырь звонил.
Сзади что-то скрипнуло.
Иоанн обернулся резко, рука уже легла на нож.
Из тени, откуда обычно не выходят ничего хорошего, вылезло… недоразумение.
Это был бес.
Невысокий. Сгорбленный. Один рог — обломан почти у основания, второй — кривой и поцарапанный. Хвост облезлый, с залысинами, кончик подёргивался, будто жил своей жизнью. Ряса — чёрная, потертая, подозрительно похожая на священническую, только сидела она плохо и была подпоясана верёвкой.
— Ты это чего так дёргаешься? — сказал бес обиженно. — Я ж не сзади за шею брал.
Иоанн моргнул.
— Ты кто? — спросил Иоанн медленно.
— Акакий, — ответил тот и даже чуть поклонился. — Бес. Помощник. Временно, к несчастью, свободный.
Имя резануло слух.
— Акакий, — повторил Иоанн. — Церковное имя.
— Ага, — ухмыльнулся бес. — Вот такой вот юмор. Я, между прочим, из-за этого в аду страдаю. Попробуй там с таким именем карьеру сделать.
Иоанн не опустил нож.
— Ты не вселился, — сказал он. — Не напугал. Не нападал.
— Да пошел ты со своим клише, — фыркнул Акакий. — Я что, по-твоему, обязан сразу в бабу лезть или детей пугать? Мне, знаешь ли, по инструкции вообще в людей лезть нельзя, мое дело документы.
— Документы?
— Ага. Бумаги. Дела. Учёт. Канцелярия. — Он махнул рукой. — Ад — это не котлы, батюшка. Это папки. Я там с ума чуть не сошёл.
Иоанн нахмурился.
— Тогда зачем ты здесь?
Акакий посмотрел на него с неожиданной серьёзностью.
— Потому что один старый дурак не может умереть нормально.
— Это Прохор?
— Он самый. Упырь ваш. Хотя… — бес скривился. — Формально — ошибка.
Колокол над ним тихо дернулся. Иоанн поднял голову.
— Ты звонил? — спросил он.
— Я, — признался Акакий. — Хотел, чтоб кто-нибудь умный приехал. А то они тут уже вилы точат. — Он оскалился. — Но, не ты, а кто-нибудь более вежливый пришёл бы. А то мне лишние смерти в отчёте не нужны. Опусти ножик, отче.
Иоанн медленно опустил нож.
Он впервые за долгое время не был уверен, кто здесь опаснее.
— Ладно, — сказал он наконец. — Рассказывай.
— С начала?
— С самого.
— Тогда садись, батюшка, — ухмыльнулся Акакий. — История длинная. И, как обычно, виноваты будут все.
Акакий рассказывал быстро, перескакивая с мысли на мысль, будто боялся, что его снова прервут и вернут за стол с бумагами.
В аду, по его словам, всё давно держалось не на страхе и муках, а на учёте. Души приходили, регистрировались, сортировались, шли дальше. Рай, ад, подвалы для сомнительных, временное хранение — всё имело номер, печать и подпись.
— А Прохор? — спросил Иоанн.
— Прохор — запятнанный, — поморщился Акакий. — Спас жизнь одному... Формально — доброе дело. Неформально — спас еретика. А дальше пошла путаница. Его досье сунули не туда, подпись не та, печать смазалась…
Он развёл руками.
— В итоге его вернули. А назад принять забыли.
— И он застрял, — тихо сказал Иоанн.
— Между. Ни туда, ни сюда.
Акакий вздохнул.
— А такие долго не держатся. Или сходят с ума, или… — он кивнул в сторону кладбища. — Начинают портиться.
Иоанн нахмурился.
— Ты предлагаешь сотрудничество, — сказал он не вопросом.
— Предлагаю порядок, — ухмыльнулся бес. — Ты упокоишь старика как человека. Я — закрою дело. Все довольны. Почти.
— А люди? — Иоанн посмотрел в окно церкви. — Что скажут, если увидят, с кем я… разговариваю?
Акакий хмыкнул.
— Да не увидит никто. Я, знаешь ли, умею быть незаметным. Меня в аду начальство годами не замечало.
На том и порешили.
Прохора они встретили ночью, у самой церкви. Он изменился. Плечи стали шире. Пальцы — длиннее. Зубы виднелись, даже когда рот был закрыт. Глаза мутнели, и в них уже появлялось то самое — голодное.
— Поздно, — прошептал Иоанн. — Он уже…
— В процессе, — подтвердил Акакий бодро. — Видишь? Начинает чувствовать. Скоро перестанет ждать — начнёт брать.
Прохор повернул голову. Увидел Иоанна. Сделал шаг — неловкий, будто тело ещё не до конца слушалось.
— Его нельзя убить, — сказал Иоанн. — Он не зло. Он ошибка.
— Ошибка с клыками, — уточнил Акакий. — Но да, убивать — плохая идея. Тогда мне потом ещё отчёт писать. А я, между прочим, собрался в отпуск. Сижу и все пишу, пишу, пишу и нет этому конца. Уже и забыл как тут хорошо...
Иоанн усмехнулся. Сам удивился.
— Весёлый ты для беса.
— Ты бы тоже веселился, — оскалился Акакий, — если б десятилетиями перекладывал души из папки в папку.
Он наклонился вперёд, возбуждённо.
— А тут! Ночь! Упырь! Священник! Приключение! Я сначала думал — головная боль. А оно вон как обернулось.
Прохор зарычал — глухо, неуверенно.
— Надо спешить, — сказал Иоанн, снова становясь серьёзным. — Пока в нём ещё осталось что упокаивать.
— Вот это я понимаю, — кивнул Акакий. — Работа по специальности. Ты — за молитву, я — за бумажки. И давай без героизма, батюшка. Я к тебе уже привязался. Нравишься ты мне...
Иоанн фыркнул.
— Не привык якшаться с бесами.
— А я не привык работать с Попами, — парировал Акакий. — Мир полон сюрпризов.
Ночь сгущалась.
Прохор бросился первым.
Как зверь — как человек, который слишком долго терпел. Он двигался резко, неумело, но в каждом рывке уже была сила, чуждая живым. Когти полоснули воздух там, где секунду назад стоял Иоанн.
— Вот! — крикнул Акакий, отпрыгивая. — Всё! Всё! Поздно!
Иоанн ответил ударом ножа — не в сердце, не в голову. Лезвие скользнуло по плечу, оставив дымящуюся борозду. Прохор взревел, но не от боли — от ярости и стыда.
— Прости, — прошептал Иоанн и шагнул вперёд.
Молитва лилась сквозь зубы, сбивалась дыханием, смешивалась с потом и кровью. Каждое слово давалось тяжело, будто сам воздух сопротивлялся.
Прохор упал на колени.
— Поздно! — гаркнул Акакий. — Ты что творишь, окаянный! Убей его! Черт с ним, с этим отчетом!
Упырь взвился, ударил наугад, задел Иоанна когтями по ребру. Боль была горячей, настоящей. Людской.
Иоанн усмехнулся.
— Значит, живой, — сказал он и вонзил серебро глубже.
Прохор завыл — долго, надрывно. Крик разнёсся по деревне. В окнах зажглись огни. Люди выбежали, с вилами, факелами, страхом. И увидели.
Священник — в крови. Упырь — корчащийся у церкви. И рядом… бес, помогающий Иоанну встать.
— Ой, да не смотрите вы так! — взвизгнул Акакий, размахивая руками. — Я тут вообще случайно!
Люди закричали.
— Бес!
— С ним!
— Батюшка с бесом!
— А вот это плохо, — прошипел Акакий. — Очень плохо.
Прохор ослаб. Его лицо вдруг стало прежним — старым, усталым, человеческим.
— Спасибо… — выдохнул он. Иоанн закрыл ему глаза. Он не обращал внимания на причитания Акакия, на возгласы местных, он помогал Прохору обрести покой. Тело осыпалось пеплом.
Тишина повисла тяжёлая, звенящая.
— План «А», — прошептал Акакий. — Изгнание. Театрально. С огоньком.
— Ты серьёзно? — сквозь зубы спросил Иоанн.
— Я к этому всю жизнь шёл.
Иоанн поднялся. Выпрямился. Заговорил громко, уверенно, так, как учили.
— Именем Господа нашего…
— Ой! — завопил Акакий, падая на колени. — Только не это! Не молитва! У меня от неё… сыпь!
Люди ахнули.
— Именем света, — продолжал Иоанн, с трудом не улыбаясь, — повелеваю тебе…
— А-а-а! — Акакий забился, катаясь по земле. — Жжётся! Жжётся, батюшка, ну пощади!
Он визжал, рыдал, проклинал, хватался за рясу Иоанна, отлетал, снова подползал.
— Да изыди же! — рявкнул Иоанн, размахнувшись крестом.
Акакий подпрыгнул, взмыл в воздух и с воплем исчез, оставив после себя запах серы и сгоревшей бумаги.
Люди упали на колени.
— Изгнал…
— Изгнал беса…
— Святой человек…
Иоанн стоял, тяжело дыша.
Утром деревня выглядела иначе.
Будто ночь не просто прошла — будто её выжгли. Люди говорили вполголоса, крестились чаще обычного, но смотрели на Иоанна уже без страха. С уважением. С благодарностью. И с тем особым выражением, когда человек рад, что зло ушло, но ещё не уверен, что навсегда.
Ему принесли еды. Хлеб, молоко, сало, мешочек сушёных яблок. Кто-то сунул в руку пару медных монет — Иоанн хотел отказаться, но староста сказал просто:
— Не за службу. За дорогу.
Он не спорил.
К обеду Иоанн покинул деревню. Пошёл пешком, как всегда. Дорога была сухая, небо — чистое. Лес по сторонам молчал.
Он успел пройти с версту, когда за спиной раздался знакомый голос:
— Ну здравствуй, напарник.
Иоанн остановился. Не обернулся сразу.
— Ты же изгнан, — сказал он.
— Формально, — отозвался Акакий, выходя из-за дерева. — Очень красиво, кстати. Я там потом ещё всем рассказывал. Завидовали.
Бес выглядел… лучше. Рог всё ещё был обломан, хвост — облезлый, но глаза блестели живо.
— Я, значит, — продолжил он, — дела внизу уладил. Прохора закрыли. Бумаги переподшили.
Он помолчал.
— В отпуск меня, правда, не пустили.
— И что ты сделал? — спросил Иоанн.
— Ушёл, — пожал плечами Акакий. — Самовольно.
Он ухмыльнулся.
— Пути Господни, сам знаешь, неисповедимы.
— И ты теперь за мной ходить будешь? — устало спросил Иоанн. — Найди себе занятие. Души. Муки. Котлы.
— А вот с этим проблема, — сказал Акакий и вдруг стал серьёзным. — Я тебе нужен.
Иоанн посмотрел на него внимательно.
— Это зачем же?
Акакий подошёл ближе, понизил голос.
— Я тут кое-что о тебе разузнал.
— И что именно?
— Не здесь.
Он кивнул в сторону дороги.
— Скажем так… — бес усмехнулся криво. — Следующее чудище — не совсем чужое. Тебе.
Иоанн сжал ремень сумки.
— Говори.
— Возьмёшь с собой — расскажу, — легко сказал Акакий. — Не возьмёшь — всё равно пойдёшь туда же. Просто вслепую.
Дорога тянулась вперёд. Тихая. Обычная. Опасная, как всегда.
Иоанн вздохнул.
— Один раз, — сказал он. — До первой беды.
Акакий широко улыбнулся.
— Вот и договорились.
И они пошли вместе — священник и бес, по дороге, которая знала о каждом из них больше, чем они сами.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aXxM-Oz5hBozUeNw?share_to=link