– Возраст, Вера Сергеевна. Что вы хотите в пятьдесят два?
Павлов Игорь Анатольевич сказал это, не отрываясь от монитора. Пальцы стучали по клавиатуре. Халат мятый, ручка торчала из нагрудного кармана. На столе — стопка карт, мой талончик сверху.
Я сидела напротив. Очки на цепочке, сумка на коленях. Пришла с тремя жалобами: усталость, от которой не помогает сон. Отёки ног к вечеру — снимаю туфли, а обратно надеть не могу. И волосы. Выпадают. Не по одному — пучками. Утром на подушке, вечером на расчёске. Я тридцать лет работаю в школе, я не паникёрша. Если я пришла к врачу — значит, терпеть больше нельзя.
Павлов слушал семь минут. Я засекала. Не специально — я учитель математики, у меня привычка считать всё. Семь минут, из которых четыре он смотрел в монитор, две — на мои ноги (попросила показать отёки) и одну — на меня.
– Менопауза, – сказал он. – Гормональная перестройка. Витамины группы В, магний, побольше свежего воздуха. Через три месяца — на приём.
– Может, стоит проверить гормоны? – спросила я.
Он наконец посмотрел на меня. Глаза усталые, красные белки. За дверью кабинета — очередь. Я слышала, как кто-то кашлял в коридоре.
– Зачем? Ваши симптомы — норма для вашего возраста. Витамины, Вера Сергеевна. И не накручивайте себя.
Я вышла. В коридоре — двенадцать человек. Стулья пластиковые, стена зелёная, линолеум серый. Поликлиника номер двенадцать. Я хожу сюда тридцать лет — с тех пор, как переехала в этот район.
Дома я села за кухонный стол. Достала тетрадь. Обычную, в клетку, девяносто шесть листов. Такими я пользовалась в школе для контрольных. Открыла первую страницу.
Но сначала врач меня разочаровал: Врач отмахнулся от моих жалоб: «В вашем возрасте всё болит». Когда анализы пришли, он звон
«12 марта. Усталость — не проходит после сна. Отёки ног (обе) — к вечеру не влезаю в туфли. Волосы — на расчёске пучок, примерно 60–80 волос. Назначение Павлова: витамины, магний. Анализы: общий крови. Время приёма: 7 минут».
Я записала и закрыла тетрадь. Привычка учителя — фиксировать всё. Оценки, поведение, контрольные. Симптомы — тоже.
Витамины я купила. Пила три месяца. Магний — тоже. Свежий воздух — каждый вечер сорок минут вокруг квартала. Лестница на четвёртый этаж — без лифта, наш дом старый.
Не помогло. Ничего не помогло.
К июню в тетради было девятнадцать записей. Усталость не ушла. Отёки — каждый вечер. Волосы — я перестала их считать. На расчёске оставалось столько, что я начала собирать их в пакетик. Не знаю зачем. Наверное, чтобы показать врачу.
И появилось новое: зябкость. Июнь, двадцать пять градусов за окном, а я в кофте. На уроках — в кардигане. Дети смотрели удивлённо. Коллега Наталья Павловна спросила: «Вера, ты не заболела?» Я ответила: «Нет, просто мёрзну». Она посмотрела на термометр за окном и промолчала.
Второй приём. Июнь. Я вошла в кабинет с тетрадью. Положила на стол.
– Игорь Анатольевич, я записывала симптомы. Девятнадцать записей за три месяца. Витамины не помогли. Усталость, отёки, волосы выпадают, появилась зябкость.
Он взял тетрадь. Полистал. Тридцать секунд — я считала. Потом положил обратно.
– Депрессия, – сказал он. – Классическая картина. Утомляемость, потеря интереса, соматические проявления. Попейте пустырник. Валериану можно. Свежий воздух.
– Это не депрессия, – сказала я. – Я не грущу. Я не потеряла интерес. Я не могу подняться по лестнице на четвёртый этаж без остановки. Я учитель математики, Игорь Анатольевич. Я знаю разницу между «грустно» и «не могу».
Но врачи, похоже, были не единственными, кто не слушал: Муж ушёл к коллеге, которая "его понимает". Через 8 месяцев она выставила его вещи
Он посмотрел на меня. Потом на монитор. Потом на дверь. За дверью кашляли.
– Вера Сергеевна, у меня за дверью четырнадцать человек. Пустырник, свежий воздух. Через месяц — на приём. Если не пройдёт — направлю к неврологу.
Восемь минут. Пустырник. Свежий воздух. И ни одного анализа, кроме общего крови, который я сдала в марте. Гемоглобин — сто двадцать, в норме. Лейкоциты — в норме. Всё в норме. По общему анализу — я здорова.
Но я не была здорова. Я это знала. Тело знало. Тело не врёт — это я говорю ученикам, когда объясняю аксиомы. Есть вещи, которые не нужно доказывать. Они очевидны.
Дома я позвонила Андрею. Сын живёт в Новосибирске, работает инженером. Звонит каждый день — после смерти отца, семь лет назад, он взял это за правило.
– Мам, что сказал врач?
– Депрессия. Пустырник.
Пауза. Я слышала, как он дышит в трубку.
– Мам. Иди к платному.
– Андрюш, приём стоит четыре тысячи. Плюс анализы. Это полпенсии.
– Я переведу. Завтра. Иди к платному.
– Я подожду. Он сказал — через месяц к неврологу.
– Мам, ты ждёшь три месяца. Волосы выпадают. Ты мёрзнешь в июне. Какой невролог через месяц?
Я промолчала. Он был прав. Но я привыкла доверять системе. Тридцать лет в государственной школе — система работает. Медленно, со скрипом, но работает. Или я так думала.
К августу тетрадь выросла до тридцати четырёх записей. Новое: запоры. Сухая кожа — локти покрылись коркой, крем не помогал. И вес: четыре килограмма за два месяца. Я ела столько же, сколько всегда. Двигалась столько же. Но тело раздувалось, как будто внутри кто-то включил насос.
Третий приём. Август. Тот же кабинет. Тот же мятый халат. Та же ручка в кармане.
Я положила тетрадь на стол. Тридцать четыре записи.
– Новые симптомы, – сказала я. – Запоры. Сухая кожа. Набрала четыре килограмма за два месяца. Пустырник не помог. Свежий воздух не помог. Витамины — третий месяц, без результата.
Павлов взял тетрадь. Полистал. На этот раз — чуть дольше. Минуту, может, полторы.
– Вес — это питание, – сказал он. – Меньше мучного, больше овощей. Запоры — клетчатка, «Дюфалак». Кожа — увлажняющий крем. Возраст, Вера Сергеевна. Что вы хотите в пятьдесят два?
Третий раз. Та же фраза. Возраст. Как диагноз, который нельзя оспорить. Пятьдесят два — и всё, приговор, иди домой, пей пустырник.
Я сжала руки на коленях. Пальцы побелели.
– Игорь Анатольевич, – сказала я. – Я хочу, чтобы вы назначили мне анализ на гормоны щитовидной железы. ТТГ и Т4 свободный.
Он поднял голову. Первый раз за три приёма посмотрел мне в глаза. Не в монитор. Не на мои ноги. В глаза.
– Я врач, – сказал он. – Я решаю, какие анализы назначать. Не пациент.
– Тогда запишите мой запрос в карту, – ответила я. – Что я просила анализ на гормоны щитовидной железы. И что вы отказали.
Он побледнел. Совсем немного — но я увидела. Тридцать лет работы с подростками учат замечать малейшие изменения лица. Он побледнел, потому что запись в карте — это документ. А документ — это ответственность.
– Хорошо, – сказал он. И записал. Три строчки. Я видела его почерк — мелкий, торопливый. «Пациентка просит направление на гормоны ЩЖ. Клинических показаний не выявлено».
Я вышла. Девять минут. Третий приём за шесть месяцев. Три назначения: витамины, пустырник, «Дюфалак». Ноль анализов, кроме общего крови. Ноль направлений.
Шесть месяцев. Тридцать четыре записи в тетради. И одна фраза: «Возраст. Что вы хотите в пятьдесят два?»
Вечером я позвонила в платную клинику. Записалась на приём к терапевту. Три тысячи восемьсот рублей. Андрей перевёл деньги на следующий день — двадцать тысяч «на врачей и анализы, мам, не спорь».
Я не стала спорить. Мне было уже не до гордости. Мне было плохо. По-настоящему, каждый день, без перерыва.
Клиника «Здоровье плюс» на улице Академика Павлова. Смешно — Павлов. Другой Павлов, но совпадение резануло. Кабинет светлый, чистый, стул мягкий. Не пластиковый.
Ирина Владимировна Зотова. Пятьдесят лет, спокойное лицо, белый халат выглаженный. Она вышла из-за стола, когда я вошла. Протянула руку. Павлов ни разу не вышел из-за стола.
– Расскажите, – сказала она.
Я рассказала. С марта. По записям. Тетрадь лежала перед ней — к этому моменту в ней было тридцать семь записей. Она читала каждую. Не тридцать секунд. Не минуту. Восемь минут она читала мою тетрадь. Потом подняла глаза.
– Встаньте, пожалуйста.
Я встала. Она подошла. Положила пальцы на мою шею. Мягко, аккуратно. Прощупала. Левую сторону, правую.
– Щитовидная железа увеличена, – сказала она. – На ощупь — неоднородная. Вы просили анализ у своего терапевта?
– Три раза, – ответила я. – Он отказал. Последний раз я попросила записать отказ в карту.
Она кивнула. Без комментариев. Написала направление: ТТГ, Т4 свободный, антитела к тиреопероксидазе, УЗИ щитовидной железы. Четыре строчки на бланке. Четыре строчки, которые Павлов не написал за полгода.
– Сдайте завтра утром, натощак. Результаты — через два дня. Придёте ко мне с результатами.
Сорок пять минут. Приём длился сорок пять минут. Она посмотрела мне в глаза, прощупала шею, прочитала тетрадь, выписала направления. Три тысячи восемьсот рублей. Анализы — восемь тысяч четыреста. УЗИ — пять тысяч восемьсот. Итого — восемнадцать тысяч. Почти вся пенсия за месяц.
Андрей заплатил. Я не хотела. Он сказал: «Мам, это не обсуждается». И перевёл.
Результаты пришли через два дня. Я открыла файл на телефоне, сидя на лавочке у подъезда. Сентябрь, тепло, а я в кофте.
ТТГ — 14,7. Норма — 0,4–4,0.
Четырнадцать и семь. При норме четыре. В три с половиной раза выше. Это означало одно: щитовидная железа работала вполсилы. Организм кричал ей «работай!», а она не слышала. И все мои симптомы — усталость, отёки, волосы, зябкость, запоры, сухая кожа, вес — были не «возраст». Это был гипотиреоз. Диагноз, который ставится одним анализом крови.
Одним. Анализом. Крови.
Я сидела на лавочке и смотрела на цифры. Четырнадцать и семь. Восемь месяцев я ходила с этим. Три приёма. Семь, восемь, девять минут. «Возраст. Менопауза. Пустырник. Что вы хотите в пятьдесят два?»
Я хотела нормально жить. Вот что я хотела.
Ирина Владимировна посмотрела результаты. Покачала головой — один раз, коротко.
– Гипотиреоз, – сказала она. – Субклинический, переходящий в манифестный. ТТГ четырнадцать и семь — это тяжело. Восемь месяцев с такими цифрами — это очень тяжело. Вам должны были назначить этот анализ при первом обращении. С вашими симптомами — это первое, что проверяют.
– Мне сказали «возраст», – ответила я.
– Вам сказали неправильно, – она написала назначение. L-тироксин, пятьдесят микрограмм, утром натощак. Контроль ТТГ через шесть недель.
Одна таблетка. Каждое утро. Стоимость — двести тридцать рублей за упаковку на месяц. Двести тридцать рублей — и мир начал возвращаться. Не сразу. Через три недели я впервые поднялась на четвёртый этаж без остановки. Через месяц — перестала мёрзнуть. Через два — волосы прекратили выпадать.
Но прежде чем мир вернулся — я вернулась к Павлову. За выпиской. Мне нужна была запись в карте о диагнозе. Для оформления льготного рецепта.
Я вошла в тот же кабинет. Тот же мятый халат. Та же ручка. Тот же монитор. Я положила перед ним результаты анализов и заключение Зотовой.
Он посмотрел. Прочитал. Поднял глаза.
– Ну вот видите, – сказал он. – Сходили платно — нашли. Система работает.
Я смотрела на него. Система работает. Три приёма, шесть месяцев, ни одного профильного анализа. Тетрадь с тридцатью четырьмя записями, которую он листал по тридцать секунд. «Возраст. Пустырник. Дюфалак». И теперь — «система работает».
Я встала. Забрала бумаги. Вышла. В коридоре остановилась. Прислонилась к стене. Стена была холодная, зелёная краска шершавая под пальцами.
Система работает. Восемнадцать тысяч из пенсии. Восемь месяцев без диагноза. Волосы на расчёске, отёки, зябкость в июне. И — «система работает».
Я приехала домой. Достала тетрадь. Перевернула на чистую страницу. Написала: «Жалоба главному врачу поликлиники №12».
И начала писать.
Не анонимную. С именем, с адресом, с номером телефона. С датами трёх приёмов. С цитатами — я записывала дословно, привычка учителя, тридцать лет протоколов, педсоветов, родительских собраний. С копиями результатов анализов. С фотографией тетради — сорок семь записей к этому моменту. С заключением Зотовой.
Три страницы. Мелким почерком, ровным, как в классном журнале.
Андрей позвонил вечером.
– Мам, что делаешь?
– Пишу жалобу.
Пауза.
– На врача?
– На Павлова. Который полгода говорил мне «возраст» и не назначил ни одного анализа.
– Мам. Ты уверена?
– Уверена.
– Он тебе плохого не хотел. Он просто замотанный. У них по сорок человек в день.
– Андрюш. Три анализа. ТТГ, Т4, антитела. Три. Он не назначил ни одного. Я просила. Он отказал. Я попросила записать отказ — он записал «клинических показаний не выявлено». А показания были. Тетрадь — вот показания. Тридцать четыре записи симптомов — вот показания. Он не прочитал их.
– Мам, ему влетит.
– Значит, влетит.
– Может, без жалобы? Просто смени врача.
– Андрей, – сказала я. – Если я сменю врача и промолчу — он завтра скажет «возраст» другой женщине. Которой пятьдесят три. Или пятьдесят восемь. Или шестьдесят. И она будет ходить восемь месяцев с ТТГ под двадцать. И может не пойти к платному. Потому что не у всех есть сын, который переведёт двадцать тысяч.
Андрей молчал. Потом сказал:
– Ладно, мам. Ты знаешь, что делаешь.
Я знала. Или думала, что знала.
Через три дня я поехала в поликлинику. Не к Павлову — к главному врачу. Кабинет на третьем этаже, дверь обитая дерматином, табличка: «Савельев Борис Михайлович, главный врач».
Секретарь — женщина лет сорока, в синей блузке. Она посмотрела на мой конверт.
– Вы по записи?
– Без записи. Я с жалобой.
– Оставьте в приёмной. Рассмотрят в течение тридцати дней.
– Я хочу передать лично.
Она набрала внутренний номер. Поговорила. Кивнула.
– Заходите.
Кабинет Савельева — светлый, большой. Окно во двор. На столе — стопки бумаг, компьютер, фото с какой-то медицинской конференции.
Борис Михайлович — лет шестьдесят, крупный, очки в тяжёлой оправе. Встал, когда я вошла. Протянул руку. Рукопожатие — крепкое, деловое.
– Слушаю вас.
Я сняла очки с цепочки. Положила на стол. Рядом — конверт с жалобой. Рядом — тетрадь. Рядом — копии анализов.
– Три приёма у терапевта Павлова Игоря Анатольевича, – сказала я. – Март, июнь, август этого года. Жалобы: усталость, отёки, выпадение волос, зябкость, запоры, сухая кожа, набор веса. Сорок семь записей за восемь месяцев. Всё — в этой тетради.
Савельев взял тетрадь. Открыл. Читал.
– Назначения Павлова: витамины группы В, магний, пустырник, «Дюфалак». Анализы: общий крови. Один раз. В марте. Гормоны щитовидной железы — не назначил. Я просила трижды. На третьем приёме попросила записать отказ в карту. Он записал: «клинических показаний не выявлено».
Савельев поднял глаза.
– В сентябре я обратилась в платную клинику. Терапевт Зотова при первом же осмотре обнаружила увеличение щитовидной железы. Назначила ТТГ, Т4, антитела, УЗИ. Результат — ТТГ четырнадцать и семь. Норма — до четырёх. Диагноз — гипотиреоз. Восемь месяцев без лечения.
Я положила копии анализов поверх тетради.
– Три анализа, Борис Михайлович. ТТГ, Т4, антитела. Он не назначил ни одного. У меня были классические симптомы гипотиреоза — каждый из них. И каждый раз он говорил одно: «Возраст. Что вы хотите в пятьдесят два?»
Савельев отложил тетрадь. Снял очки. Потёр переносицу.
– Вера Сергеевна, – сказал он. – Я приму вашу жалобу. Обязательно разберёмся.
– Я знаю, что у него по сорок человек в день, – сказала я. И сама не знала, зачем это говорю. Может, потому что Андрей сказал «он просто замотанный». – Я знаю, что система перегружена. Я тридцать лет работаю в государственной школе. У меня тридцать два ученика в классе и зарплата восемнадцать тысяч на полставки. Я знаю, что такое «перегруз». Но я не ставлю двойки за контрольные, которые не проверяла.
Савельев посмотрел на меня. Кивнул. Я забрала очки со стола, надела на цепочку. Встала.
– Спасибо, – сказала я. И вышла.
В коридоре мимо прошла медсестра из регистратуры. Посмотрела на меня. Потом на дверь главврача. Потом снова на меня. Ничего не сказала. Но я видела — запомнила.
Прошло полтора года. L-тироксин каждое утро, за тридцать минут до завтрака. ТТГ — три и два. В норме. Волосы перестали выпадать, отросли новые — короткие, как щётка, на висках. Отёки прошли. Кардиган я ношу, только когда холодно. Похудела на шесть килограммов — без диет, без спорта. Просто таблетка. Каждое утро. Двести тридцать рублей в месяц.
Павлову вынесли выговор. Мне позвонили из поликлиники — «уведомить о результатах рассмотрения». Голос ровный, казённый. «Проведена проверка. Установлено нарушение стандарта обследования. Врачу Павлову И. А. вынесено дисциплинарное взыскание в форме выговора».
Он до сих пор работает в той же поликлинике. Тот же кабинет, тот же халат, та же ручка. Когда я прихожу за рецептом на тироксин — раз в три месяца — он выписывает молча. Не поднимая глаз. Три минуты. Рецепт, подпись, печать.
Медсёстры в регистратуре косятся. Не все — но те, кто знает. Одна сказала в спину, когда я уходила: «Из-за таких у нас врачи увольняются». Я слышала. Остановилась. Хотела обернуться. Не обернулась. Пошла дальше.
Андрей звонит каждый день. Иногда спрашивает:
– Мам, не жалеешь?
Я не знаю, что ответить. Жалею ли я, что написала жалобу на замученного врача, который принимает по сорок человек в день за зарплату, о которой я не хочу думать? Который, может быть, не плохой — а просто уставший. Который, может быть, не хотел мне навредить — а просто не увидел. Потому что сорок человек в день, и каждый со своей тетрадью, и каждый хочет внимания, которого на всех не хватает.
Но три анализа. Три. ТТГ. Т4. Антитела. Он не назначил ни одного. Я просила. Он отказал. И восемь месяцев я жила с ТТГ четырнадцать и семь, теряла волосы, не могла подняться на четвёртый этаж и слышала «возраст, что вы хотите в пятьдесят два».
Правильно я сделала, что написала жалобу? Или надо было просто уйти к платному, забрать свой тироксин и забыть? А если бы он так же отмахнулся от следующей — которой пятьдесят восемь? Или шестьдесят три? У которой нет сына с двадцатью тысячами?
Рекомендуем к прочтению: