Продолжение биографии императрицы Марии Федоровны В. С. Шумигорского
Нравственная сила и бодрость духа Марии Фёдоровны, твердо переносившей тяжелые удары судьбы, постигшие ее с начала 1789 года, тем более замечательны, что в это именно время произошла "уже явная" размолвка между ней и Павлом Петровичем.
Причины этой размолвки коренились и в мировоззрении, и в характере обоих супругов; недоставало только "внешнего" повода к тому, чтобы, при несдержанности великого князя, она сделалась вполне ясною и притом, в форме особенно оскорбительной для Марии Фёдоровны, - в виде "особого" внимания Павла Петровича к фрейлине Екатерине Ивановне Нелидовой.
Нелидова, по замечанию современников, во многом представляла противоположность Марии Фёдоровне.
Великая княгиня была очень красива, высока ростом, белокура, склонна к полноте и близорука; обращение ее было крайне скромно, до того, что она казалась слишком строгою и степенною (по мнению некоторых - скучною).
Нелидова была маленькой брюнеткой, с темными волосами, блестящими черными глазами, с лицом исполненном выразительности; будучи тремя годами старше Марии Фёдоровны, Нелидова отличалась, вместе с тем, некрасивой наружностью; но зато она танцевала с необыкновенным изяществом и живостью, а разговор ее, при совершенной скромности, отличался изумительным остроумием и блеском.
Павел также исполнен был остроумием, юмора и живости, и потому любил беседовать с Нелидовой. Нелидова "считалась его любимицей" еще в 1784 году.
Становясь с годами и под влиянием "печальных событий" сумрачнее, раздражительнее, Павел Петрович, руководимый Плещеевым (Сергей Иванович), искал "утешения в мистицизме и в религиозных занятиях": в Гатчинском дворце показывали места, на которых "он имел обыкновение стоять на коленях, погруженный в молитву и часто обливаясь слезами": паркет был положительно вытерт в этих местах.
Беседы с нею цесаревича становились продолжительнее, явное предпочтение "ее общества" - заметнее для окружающих; рыцарский характер Павла придавал отношениям к ней вид ухаживания.
"Великий князь, говорит современник, не был человеком безнравственным; он был добродетельным и по убеждению, и по намерению; он ненавидел распутство, очень был привязан к своей супруге и не мог себе представить, чтобы когда-либо ловкая интриганка могла околдовать его до того, чтобы влюбить его в себя без памяти".
Несомненно, что и Нелидова пользовалась своим влиянием на Павла Петровича лишь с возвышенными целями: вносить "успокоение в смущенный его ум, смягчать порывы его раздражительности и суровости".
Впоследствии она прониклась даже убеждением, что "сам Бог, для общей пользы, поставил ее в положение приближенное к Павлу".
При этих условиях дружеские, вполне чистые отношения Павла к Нелидовой становятся вполне понятны; но современники, в большинстве случаев, судили иначе: одни обвиняли Нелидову, как интриганку; другие виновницей сближения Павла с Нелидовой считали никого другого как Екатерину, которая, "беспокоясь-де согласием и любовью великокняжеской четы, возбудившими к ней приверженность публики, будто бы поручила барону Сакену возбудить подозрительность Павла против Марии Фёдоровны".
Сама Мария Фёдоровна вторила этой сплетне и писала о ней разным лицам.
Высказывая неудовольствие Павлу Петровичу и Нелидовой, Мария Фёдоровна только ухудшала свое положение; потому что великий князь был возмущен жалобами по поводу того, что он считал клеветою, и удваивал свое внимание к Нелидовой, думая тем загладить несправедливость, которую она терпела.
Недоразумения были постоянны и наносили Марии Фёдоровне удар за ударом.
Самые близкие к великокняжеской чете люди не понимали поведения цесаревича и Мария Фёдоровна обратилась, наконец, за помощью к тому, кто считался руководителем совести Павла Петровича и кто имел, поэтому некоторое право позаботиться о восстановлении мира между супругами, - С. И. Плещееву.
Но попытки его сблизить царственных супругов остались безуспешны. Письма, с которыми, снова по этому поводу, обратился Плещеев к цесаревичу и Нелидовой, вполне обрисовывают Павла Петровича и положение дела, как понимал его сам Плещеев.
"Человеку, так привязанному к вашей особе, как я, Государь, писал он Павлу Петровичу 19 мая 1790 г. (в самом начале истории с Нелидовой): невозможно видеть, без крайней горести, что такая чистота и такие достоинства, как ваши, помрачаются некоторыми, чисто внешними признаками и так мало признаны.
Можно ли быть чище вас в глубине души и прямодушнее в своих намерениях? Отчего же вас не знают и так сильно относительно вас ошибаются?
Осмелюсь сказать, что это происходит от ошибочного способа наблюдать, преимущественно только, - внешние признаки, потому что "судят большею частью только по внешности". Как мало людей, которые желают углубиться в предмет и изучить его истинные причины, как мало людей, способных придавать действиям себе подобных, - справедливые и честные объяснения!
Если бы вы лишили меня своих милостей и своего доверия, я не перестану считать вас виновным по отношению к вам самим в том именно, что "вы не согласуете своего внешнего поведения с божественными чувствами", которые наполняют все ваше существо, - в том, что вы не доставляете всем добродетельным людям и всем верным вашим подданным радости видеть, как вы разрушаете и уничтожаете все ложные мысли, которые злобный ум (l’esprit malin), в ненависти своей, старается распространить на ваш счет, - в том, что вы не перестаете давать ему пищу, в том, наконец, что вы не разрушаете всех его хитросплетений, сделав явными (без тщеславия, а всегда с присущей вам скромностью) те редкие добродетели, которые отличают вас и ставят выше обыкновенных людей.
Быть может, я оскорбляю вас, осмеливаясь говорить вам это; но я счел бы себя виновным по отношению к святой правде и своей верности к вам, если бы не сделал этого.
Но, без крайней скорби, нельзя видеть, как самый прямодушный, самый строгий к своим обязанностям человек в мире, питающий наилучшие намерения, дает всем своим достоинствам "вид, который служит к его обвинению и ставит его на ряду с самыми обыкновенными людьми".
Я прощаю вам, Государь, подозрение, будто "я человек партии и позволяю себе нашептывать": самая мысль об этом внушает мне омерзение; Бог, который видит мои поступки, мои намерения и мои желания по отношению к вам, оправдает меня когда-либо в глазах ваших.
Цель моя, - это Его - слава, ваше счастье и мой долг; это достаточно, чтобы, не обнаруживая дерзости, просить, как я делаю это постоянно, Его божественного благословения и помощи во всем том, что я говорю и делаю по отношению к вам.
Знайте, Государь, что мое усердие и моя привязанность к вашей особе слишком известны, чтобы кто-либо мог надеяться на что-либо другое от меня. Кто знает, не приписывают ли мне даже, некоторой доли, в том прискорбном недоразумении и в тех несчастиях, которые так живо дают себя чувствовать той и другой стороне?
Но Бог видит мою невинность и горячее желание вновь увидеть супружеское согласие и гармонию (источник всех небесных благословений), который должны быть между вами.
После всего этого, Государь, я считаю своею обязанностью дать некоторое доказательство бескорыстия и искренности моей привязанности к вашей особе.
Случай представляется очень кстати; вы можете услать меня на сторону, поставить меня вне подозрений, которые мог бы я подать своим поведением. Место генерального контролера (?) свободно; если вы считаете меня способным занять это место, от вас только зависит меня на него назначить.
Я чувствую сожаление, даже скорбь, покидая вас и привыкнув уже 10 лет сряду видеть вас, говорить с вами, познавать вас; но, встречая противоречие между своими обязанностями и своими молитвами о вашем благосостоянии и особенно о вашем спокойствии, я буду искать утешение в сладостном, успокоительном убеждении, что буду точно выполнять свои обязанности, не рискуя кого-либо обидеть и не вынуждая никого осуждать мое поведение или с недоверием относиться к моей правдивости.
Я постоянно молю Верховное Существо дать вам мир, который сохранит ваш ум и ваше сердце в зависимости от Его истин и святых Его заповедей, - вот чего желал бы я моему дорогому, досточтимому Государю. Тогда он действительно был бы великим, каким суждено было бы быть ему, если бы он не противился тому; тогда Бог содействовал бы ему, и могущество Предвечного создало бы для него чудеса".
Заботясь "о поддержании мира между царственными супругами", Плещеев убеждал и Нелидову отказаться от влияния, приобретённого ею над умом Павла, и удалиться от великокняжеского двора, хотя искренно уважал ее и не мог не видеть отсутствия с ее стороны каких бы то ни было своекорыстных расчётов.
Сознавая, что своим влиянием на цесаревича Нелидова желает пользоваться для его же блага, Плещеев старался убедить ее, что ее усилия приведут лишь к противоположному результату.
"Вы сказали мне, m-lle, писал он ей, - что, по мнению, которое вы создали обо мне, вы надеетесь, что я не изменю моей привязанности к великому князю и не покину его при настоящих обстоятельствах. В чем же заключаются эти обстоятельства, и на какую поддержку с моей стороны вы рассчитываете? Я думаю, что я доказал и свое усердие, и верность великому князю, обяснив ему, даже опасаясь навлечь на себя его немилость, неправильность его поведения в его несчастной связи с вами.
Мне известно, как и вам, что связь эта не имеет сама по себе ничего преступного: я знаю вас и слишком уважаю вас обоих, чтобы питать в этом отношении хотя бы малейшее подозрение.
Боже меня сохрани от этого! Но можете ли вы, m-lle, утаить от себя несчастье, раздор и уныние, которое связь эта породила в великокняжеском семействе? Можете ли вы не замечать чудовищного пятна, которое наложила она на репутацию великого князя и на вашу, а также тех несчастных последствий, который могут произойти от этого?".
Письмо великого князя Павла Петровича к императрице Екатерине об Е. И. Нелидовой (здесь вставка ред.)
"Эти строки дойдут до Вашего Императорского Величества вероятно лишь тогда, когда меня уже не будет в живых.
Вам предоставляю оценку чувств моих к Вам и моего способа действий в течение всей моей жизни; сердцу моему предоставляю ведать всю глубину этих чувств и замыкать их в себе. Мне надлежит совершить перед Вами, Государыня, торжественный акт, как перед Царицею моею и матерью, акт, предписываемый мне моею совестью перед Богом и людьми; мне надлежит оправдать невинное лицо, которое могло бы пострадать, хотя бы негласно, из-за меня.
Я видел, как злоба восставала на суд и хотела дать ложные толкования связи, единственно дружественной, возникшей между Е. И. Нелидовою и мною.
Относительно этой связи, клянусь тем судилищем, перед которым мы все должны явиться, что мы предстанем перед ним с совестью свободною от всякого упрека, как за себя, так и за других.
Зачем не могу это засвидетельствовать ценою моей крови! Свидетельствую о том... прощаясь с жизнью.
Клянусь еще раз всем что есть священного. Клянусь торжественно и свидетельствую, что нас соединяла дружба священная и нежная, но невинная и чистая. Свидетель тому Бог. Совершив этот торжественный акт и искренно прощая заблуждение, в которое могли впасть мои ближние, умоляю Вас, вследствие всего этого, как нежный и почтительный сын и верный подданный, не оставить это лицо Вашими милостями в вознаграждение за все то, что могло навлечь на нее моя дружба, и не дать ей сделаться жертвою злобы.
Смею даже умолять Ваше Величество прийти на помощь ее состоянию, которое незначительно. Быть может, она даже откажется от этой помощи, по благородству своей невинной души; в таком случае Ваши милости за все вознаградят, все оправдают. Я исполнил долг, вдвойне священный, предписанный мне моею совестью; мне остается только поручить себя Вашим молитвам: не забывайте, Государыня, сына, умирающего в тех чувствах к Вам, в коих он отдаст верный отчет перед судилищем, его ожидающим.
Остаюсь Ваш покорнейший, преданный Павел".
Плещеев, хорошо понявший истинное положение дел, являлся, по всей вероятности, единственным другом Марии Фёдоровны, внушавшим ей спокойное отношение к внезапному возвышению ее фрейлины; но его голос почти не был слышен в общем хоре негодований.
Всего более должна была чувствовать себя приниженною г-жа Бенкендорф, первенствующее значение которой, при молодом дворе, было совершенно уничтожено появлением любимицы у великого князя, и было бы трудно предположить, чтобы энергическая немка, без борьбы, "очистила свое место".
Возможно, что, пользуясь большим влиянием на свою царственную подругу, она была главной виновницей "враждебных отношений Марии Фёдоровны к Нелидовой". Разумеется, печальнее всего было, при таких обстоятельствах, положение самой Нелидовой. Нелидова не искала ни власти, ни денег. Что могло ее заставить оставаться при дворе в ложном и, в глазах света, позорном положении?
Без сомнения ею руководило опасение, что удаление ее от двора, при существовавших условиях, может лишь крайне дурно отразиться на Павле Петровиче и повлечь за собою неблагоприятные последствия и для Марии Фёдоровны. В обществе ходили слухи, что" так объясняла она свой образ действий Марии Фёдоровне", - добродушной, всеми добродетелями украшенной и ни к чему дурному неползновенной государыне.
"Без сомнения, писала она в письме к Плещееву, - я не желала бы прибегнуть ни к какому жестокому средству, чтобы покончить всю эту ужасную историю. Это, во-первых, значило бы действовать вопреки своим обязанностям и, во-вторых, все испортить; но признаюсь, я желаю и возношу самые жаркие молитвы, чтобы чары этой злой особы (mechante personne) перестали действовать, хотя и думаю, что ни я, ни вы этого не увидим".
Великая княгиня не могла допустить, чтобы неудовольствия, возникавшие между Павлом Петровичем и Нелидовой, происходили часто именно оттого, что Нелидова старалась воздерживать великого князя от крутых мер, к которым он был склонен прибегнуть.
В те дни, когда ей удавалось одерживать победу над Павлом, посторонним наблюдателям легко было подметить удовольствие Нелидовой и сумрачность цесаревича, и наоборот.
"Скажите, мой добрый Плещеев, - писала однажды Мария Фёдоровна, что такое происходит? Я вижу только печальные лица. "Маленькая" имеет скорбный вид и в дурном настроении духа; супруг мой уже несколько дней также сумрачен, и таким он является даже по отношению ко мне.
Я замечаю, что есть нечто, что волнует его внутренне. Он часто спорит с "маленькой"; все это наводит такое стеснение и уныние на наше общество, что никто не открывает рта. Я предполагаю, что великого князя что-то мучит, но не сумею определить что именно; сознаюсь, что это очень беспокоит меня, хотя я и стараюсь сохранить спокойный вид.
Мне кажется, что Куракин на дурном счету; в конце концов, мы уже не видим счастливых".
Продолжение следует