Овсянка пузырилась в кастрюле — лениво, нехотя, будто ей тоже не хотелось вставать в шесть утра. Марина помешивала её деревянной ложкой и смотрела в окно, на серый сентябрьский двор.
Никита ещё спал. Настя — тоже. В квартире было тихо, и можно было постоять вот так, одной, ни о чём не думая. Просто смотреть, как каша медленно густеет, как за окном светлеет небо, как на подоконнике покачивается засохший фикус, который она забыла полить ещё на прошлой неделе.
Марине было двадцать восемь. Одиннадцать лет замужем — если считать с того дня, когда она в семнадцать расписалась в загсе, в белом платье не по размеру, с животом, который ещё не было видно, но который уже всё решил. Ребёнка она тогда потеряла. Настя родилась позже, через шесть лет, когда они уже перестали об этом говорить.
Каша пригорела. Марина сняла кастрюлю с плиты, поставила в раковину, открыла воду. Смотрела, как пар поднимается вверх и растворяется.
Она не знала, когда именно это началось — ощущение, что жизнь идёт мимо. Не рядом, не вместе с ней, а именно мимо, как поезд, на который она опоздала и теперь стоит на платформе, глядя вслед последнему вагону.
У неё было всё, что нужно. Муж — непьющий, работящий, спокойный. Дочь — здоровая, смышлёная, ласковая. Квартира — своя, трёхкомнатная, с ипотекой, которую они почти выплатили. Мать, когда звонила раз в неделю, всегда говорила: «Ну вот, устроилась. А ты жаловалась».
Марина не жаловалась. Ни разу. В этом, наверное, и была проблема.
Телефон на столе мигнул. Сообщение от Лены, бывшей коллеги: «Маринка, привет! Мы в воскресенье идём в поход, однодневный, для новичков. Пойдёшь? Тебе понравится, обещаю!»
Марина прочитала, хотела написать «нет» — и остановилась.
За окном было серо. В квартире пахло подгоревшей кашей. Никита спал, по субботам он всегда спал до десяти. Настя проснётся через час, попросит мультики, потом завтрак, потом гулять, потом обед, потом тихий час, потом ужин, потом ванная, потом сказка на ночь.
Всё было расписано. Всё было понятно. Всё было — правильно.
Она написала: «Пойду».
Поход оказался не таким, как она ожидала.
Марина думала — будет скучно. Двадцать человек по тропинке, как в детском саду. Потом костёр, гитара, песни про то, как «изгиб реки». Потом домой. Галочка в списке: «попробовала новое».
Вместо этого — пятнадцать километров по осеннему лесу. Каменистые тропы, корни, мокрые листья под ногами. Рюкзак, который она собрала неправильно и который к обеду оттянул плечи так, что хотелось сесть и не вставать.
Она не села. И не отстала. И когда вышли на точку — поляна над рекой, рыжие берёзы, туман над водой — поняла, что улыбается. Просто так. Без причины.
Их вёл инструктор из походного клуба. Высокий, загорелый, с тёмными волосами и проседью на висках. Руки — жёсткие, в мелких шрамах. Голос — спокойный, негромкий, но такой, что слышно даже когда ветер.
Его звали Сашка.
Он показывал, как ставить палатку. Как разжигать костёр с одной спички. Как завязывать узел, который выдержит вес человека.
Марина смотрела на его руки и думала о том, что Никита последний раз чинил что-то дома три года назад. Полку в ванной. Она упала через неделю.
У костра они сидели рядом — случайно. Сашка передал ей кружку с чаем, их пальцы соприкоснулись. Она отвела взгляд.
— Первый раз в походе? — спросил он.
— Да. Заметно?
— Не-а. Нормально идёшь. Многие новички к обеду сдуваются.
Она не знала, что ответить. Сказала «спасибо» и уставилась в огонь.
Он не навязывался. Не шутил, не заигрывал. Просто сидел рядом и молчал — так, будто молчание было нормальным. Будто не надо было его заполнять словами.
Марина вернулась домой к семи вечера. Грязная, уставшая, с ноющими ногами и саднящими плечами.
Никита встретил в прихожей:
— Ну как, понравилось?
— Да, — сказала она. — Нормально.
И почувствовала, что соврала. Не словами — интонацией. «Нормально» — это было не то слово. Она не знала, какое — то. Но это было не оно.
Ночью она лежала рядом с мужем и смотрела в потолок. Никита спал, отвернувшись к стене, как всегда. За стеной посапывала Настя.
Марина достала телефон, открыла фотографии с похода. Лена прислала общую — вся группа на поляне, на фоне реки и тумана.
Марина нашла себя. Стоит с краю, в чужой куртке, которую одолжила, потому что своя промокла. Смеётся — широко, открыто, с запрокинутой головой.
Она не помнила, когда последний раз так смеялась.
На заднем плане — Сашка. Смотрит куда-то в сторону, руки в карманах.
Марина выключила телефон и закрыла глаза.
За окном шёл дождь. В квартире было тихо. Всё было как обычно.
Но что-то уже сдвинулось.
Ближе
Октябрь пришёл холодным и ветреным. Листья облетели за неделю, и город стал голым, серым, неуютным.
Марина купила рюкзак. Настоящий, трекинговый, с жёсткой спиной и кучей карманов. Потом — ботинки. Потом — куртку, мембранную, как объяснила продавщица, «дышащую и водоотталкивающую».
Никита не спрашивал. Он вообще редко спрашивал. Сказал только:
— Хорошо, что у тебя хобби появилось. А то всё дома сидишь.
Марина кивнула.
Она не сказала, что записалась в походный клуб. Что ходит туда два раза в неделю — на тренировки по скалолазанию, на занятия по ориентированию, на лекции о выживании в лесу. Что там, в подвале спорткомплекса, пахнет верёвками и резиной, и этот запах ей нравится больше, чем запах чистящего средства на домашней кухне.
Что там — Сашка.
Он вёл большинство занятий. Учил завязывать узлы, читать карту, страховать напарника на скале. У него была манера — подходить близко, когда объяснял. Не слишком близко, но — ближе, чем к другим.
Или ей казалось.
— Ты быстро учишься, — сказал он однажды после тренировки. — Способная.
— Поздно начала, — ответила она.
— Никогда не поздно.
Он смотрел ей в глаза, и она не отвела взгляд.
В ноябре был многодневный поход. Три дня, две ночёвки, маршрут не сложный. Группа — восемь человек.
Марина сказала Никите, что едет. Он пожал плечами:
— Нормально. Мы с Настькой справимся.
Она поцеловала дочь в макушку, подхватила рюкзак и вышла. В подъезде пахло чем-то кислым — опять соседи готовили капусту.
Марина села в машину к Лене и не обернулась.
Первая ночёвка прошла как обычно. Палатки, костёр, ужин из котелка. Марина делила палатку с Леной — той самой, что привела её в клуб.
Лена была разведённая, с сыном-подростком, работала в турагентстве и любила «движ», как она это называла. В походах чувствовала себя свободной. Говорила много, смеялась громко, спала крепко.
Марина не спала.
Лежала в спальнике, слушала храп Лены и думала о том, что завтра надо идти дальше, что дома всё в порядке, что Никита прислал фото Насти с подписью «всё ок», что волноваться не о чем.
А потом услышала шаги снаружи. И голос:
— Марина. Ты спишь?
Это был Сашка.
Она вылезла из палатки. Он стоял у погасшего костра, в одной флиске, руки в карманах.
— Не спится? — спросил он.
— Не особо.
— Пошли. Покажу кое-что.
Они отошли от лагеря метров на сто. Тропа вела на невысокий холм, а с него — вид. Лес до горизонта, чёрный под луной. Небо — чистое, звёздное, бездонное.
— Я всегда сюда хожу, — сказал Сашка. — Когда группу веду. Чтобы побыть одному.
— А сейчас?
— Сейчас — захотел не одному.
Они стояли рядом. Плечо к плечу. Он не двигался, она — тоже.
— Дома всё хорошо? — спросил он.
Марина долго молчала. Потом сказала:
— Не знаю.
И это была правда. Впервые за долгое время — правда.
Сашка взял её за руку. Просто взял — без слов, без объяснений. Его ладонь была тёплой и шершавой.
Она не отняла.
Потом был поцелуй — там, на холме, под звёздами. Короткий, осторожный, почти вопросительный.
Марина отступила первой.
— Мне надо обратно.
— Знаю.
Она пошла к палатке. Сашка остался стоять на холме — руки в карманах, лицо в темноте.
Лена по-прежнему храпела. Марина легла, укуталась в спальник и закрыла глаза.
Сердце стучало так, что, казалось, слышно снаружи.
Она думала о Насте. О том, как дочь утром залезает к ней под одеяло и шепчет: «Мама, ты тёплая». О том, что завтра надо позвонить домой. О том, что она замужем одиннадцать лет и никогда — ни разу — не целовалась с другим мужчиной.
И о том, что хочет ещё.
Вернувшись домой, она целую неделю была идеальной женой.
Готовила ужины, которые Никита любил. Играла с Настей в «больницу» и «школу». Даже сходила с мужем в кино — на какой-то боевик, который ей был неинтересен, но она смеялась в нужных местах и держала его за руку.
Никита сказал:
— Походы тебе на пользу. Ты какая-то… другая. В хорошем смысле.
Она улыбнулась.
Телефон в кармане молчал. Сашка не писал. Она убеждала себя, что это хорошо. Что тот поцелуй был ошибкой. Что всё вернётся на свои места.
На восьмой день он написал:
«Я хочу тебя увидеть. Не в группе. Вдвоём».
Марина прочитала сообщение, сидя на кухне. Настя рисовала за столом — маму, папу, себя и почему-то жирафа.
— Мама, смотри! Это ты. У тебя рюкзак.
— Красиво, зайка.
Она убрала телефон в карман. Руки дрожали.
Вечером, когда Настя уснула, она достала телефон снова. Сообщение никуда не делось.
Марина набрала: «Когда?»
Стёрла.
Набрала: «Не могу».
Стёрла.
Набрала: «Да».
Отправила.
Положила телефон на стол. Долго смотрела в стену.
Потом встала, зашла в детскую. Настя спала, раскинув руки, рот приоткрыт. На тумбочке лежал рисунок — мама с рюкзаком, папа с телевизором, Настя между ними.
Марина поправила одеяло. Вышла. Закрыла дверь.
Падение
Декабрь был снежным. Город завалило за неделю — сугробы по колено, машины буксовали, дворники не справлялись.
Марина и Сашка встречались тайно.
Съёмная квартира на окраине — его, он снимал её уже третий год, после развода. Маленькая, с продавленным диваном и видом на промзону, но Марина не замечала. Она вообще мало что замечала, когда была там.
Они не говорили о будущем. Не строили планов. Просто — были вместе. Час, два, иногда — целый вечер, если удавалось соврать убедительно.
Врать оказалось легко. Слишком легко.
«Задержусь на тренировке». «Лена позвала на кофе». «Телефон разрядился». «Пробки, застряла».
Никита верил. Или делал вид, что верит. Или просто не думал об этом — у него была работа, проекты, сроки. Он возвращался домой к девяти, ужинал, смотрел новости, ложился спать. Иногда спрашивал: «Как дела?» Она отвечала: «Нормально». Он кивал.
Настя чувствовала больше.
— Мама, почему ты часто уходишь?
— Работа, солнышко.
Дочь смотрела на неё своими серыми, слишком взрослыми глазами. Марина отводила взгляд.
В середине декабря Сашка сказал:
— Уходи от него.
Они лежали на его продавленном диване, за окном темнело рано, батарея шипела, как змея.
— Что?
— Уходи. Переезжай ко мне. Или найдём другую квартиру. Вместе.
Марина смотрела в потолок. Потолок был серый, с трещиной в углу.
— У меня дочь.
— Знаю. Заберёшь.
— Никита не отдаст.
— Суд отдаст. Матерям всегда отдают.
Она молчала. Он приподнялся на локте, заглянул ей в лицо:
— Ты же несчастна с ним. Сама говорила.
— Говорила.
— Ну вот.
Она не ответила.
Она думала о квартире, которую они с Никитой выплачивали десять лет. О Настиной комнате с розовыми стенами и наклейками единорогов. О том, как дочь каждый вечер говорит: «Спокойной ночи, мама. Спокойной ночи, папа». О том, что развод — это не просто бумажка, это — взрыв, после которого осколки летят во все стороны.
И о том, что она не уверена. Ни в чём не уверена.
Сашка — он был как ветер. Свободный, лёгкий, ни к чему не привязанный. С ним было хорошо — но «хорошо» и «жизнь» — разные вещи.
— Я подумаю, — сказала она.
Он откинулся на подушку:
— Ладно. Думай.
В его голосе было что-то новое. Не раздражение — но близко. Он не привык ждать. Не привык, чтобы от него не уходили — к нему приходили. Всегда.
А тут — она. Которая не уходит от мужа, не переезжает, не бросает всё ради него. Которая любит — но не до конца. Или не так.
Он не понимал этого. И не хотел понимать.
Новый год они встречали порознь.
Марина — дома, с Никитой и Настей. Потом — у родителей мужа. Свёкор говорил тост за «крепкую семью», свекровь накладывала оливье, Настя носилась между взрослыми и хвасталась новым платьем.
Марина пила шампанское и улыбалась. Телефон в кармане молчал — они договорились не писать.
В полночь Никита поцеловал её. Как обычно — коротко, привычно, в щёку.
— С новым годом.
— С новым годом.
Она смотрела на его лицо — знакомое, родное, такое обычное — и думала о Сашке. О том, как он сейчас, один, в своей квартире на окраине. О том, что могла бы быть там.
И о том, что не была.
Десятого января Сашка написал:
«14-го едем на Чёртов Палец. Только ты и я. Скажи, что сможешь».
Чёртов Палец — скала в шестидесяти километрах от города. Марина видела фотографии: узкий каменный выступ над обрывом, вид на весь лес. Летом там красиво. Зимой — опасно.
Она написала: «А это безопасно?»
Он ответил через минуту: «Со мной — да. Я там был раз двадцать. Не лезем на саму скалу, просто на смотровую площадку. Подъём пологий, по тропе. Детский маршрут».
И добавил: «Хочу быть с тобой там, где красиво. Без людей. Без вранья. Хоть один день».
Она написала: «Смогу».
Тринадцатое января. Вечер.
Никита смотрел футбол. Настя рисовала на полу в гостиной.
Марина сидела на кухне и смотрела в окно. За окном падал снег — медленно, густо, как в рождественских фильмах.
Она думала о том, что завтра надо рано встать. Соврать, что идёт с группой в однодневный поход. Взять рюкзак, сесть в машину к Сашке, уехать.
И вернуться. К вечеру. Как обычно.
Никита заглянул на кухню:
— Ты чего?
— Ничего. Просто устала.
— Ложись раньше. Завтра же у тебя поход?
— Да.
— Ну вот. Выспись.
Он ушёл обратно к телевизору.
Марина достала телефон. Перечитала переписку с Сашкой. Все эти «скучаю», «хочу тебя», «жду». Слова, которые грели. Слова, которые жгли.
Она зашла в детскую. Настя уже лежала в кровати, но не спала — глаза блестели в темноте.
— Мама?
— Да, зайка.
— Ты завтра уходишь?
— Ненадолго. Вернусь к вечеру.
— Обещаешь?
Марина села на край кровати. Погладила дочь по голове — волосы светлые, мягкие, пахнут детским шампунем.
— Обещаю.
Настя закрыла глаза.
Марина ещё долго сидела рядом. Смотрела на спящую дочь. Думала о том, что можно отменить. Написать Сашке: «Не получится». Остаться дома. Забыть.
Можно.
Она встала. Вышла. Закрыла дверь.
Обрыв
Утро четырнадцатого января было ясным и морозным. Минус пятнадцать, безветренно, небо — белёсое, будто выцветшее.
Марина встала в шесть. Собрала рюкзак: термос, бутерброды, запасные перчатки. Оделась тепло — куртка, шапка, ботинки.
Никита ещё спал. Она написала записку: «Ушла в поход. Буду к семи. Целую». Оставила на кухонном столе.
Вышла в прихожую. Надела рюкзак. Взялась за ручку двери.
— Мама?
Она обернулась.
Настя стояла в коридоре — босая, в пижаме с зайцами, волосы всклокочены после сна. Тёрла глаза кулачком.
— Ты куда?
— На работу, солнышко.
— Ты же сказала — поход.
— Ну да. На работу — потом поход.
Настя моргала сонно. Потом подошла, обняла маму за ноги — она доставала только до бедра.
— Возвращайся скорее.
Марина присела. Обняла дочь. Вдохнула запах — детский шампунь, тёплая кожа, что-то своё, родное, ни с чем не спутаешь.
— Вернусь. Обещаю.
Поцеловала Настю в макушку. Встала. Вышла.
Не обернулась.
Сашка ждал за углом дома — в своём внедорожнике, мотор работал, из выхлопной трубы шёл пар.
Марина села на пассажирское сиденье. В машине было тепло, пахло кофе и хвойным ароматизатором.
— Привет.
— Привет.
Он улыбнулся — той своей улыбкой, от которой у неё всё сжималось внутри.
— Готова?
— Да.
Они выехали из города. Дорога была чистая — ночью прошла снегоуборочная техника. По обочинам — сугробы в человеческий рост. Солнце било в глаза, низкое, зимнее.
Сашка включил музыку — что-то негромкое, инструментальное. Вёл одной рукой, вторую положил на её колено.
Марина смотрела в окно. Лес, поля, редкие деревни. Всё белое, чистое, будто ненастоящее.
— О чём думаешь? — спросил он.
— Ни о чём.
— Враньё.
Она улыбнулась:
— Думаю, что красиво.
— Ещё красивее будет наверху.
До базы доехали за полтора часа. База — несколько деревянных домиков, закрытая столовая, занесённая снегом площадка. Мёртвый сезон, никого.
Сашка припарковался у крайнего домика. Достал из багажника рюкзак, закинул на плечо.
— Тропа вон там, — он махнул рукой в сторону леса. — Минут сорок подъёма, не больше.
Они пошли. Тропа была натоптана — видно, ходили недавно. Снег скрипел под ногами, солнце пробивалось сквозь ветки.
Сашка шёл впереди, легко, привычно. Оборачивался, улыбался:
— Нормально?
— Нормально.
Через полчаса тропа стала круче. Потом — вышли на открытое место, и Марина увидела скалу.
Чёртов Палец — узкий каменный выступ, вертикально торчащий из склона. Сама скала была высокой, метров двадцать, но подъём на смотровую площадку шёл сбоку, по пологому склону. Не скалолазание — просто тропа вверх, с камнями и корнями.
Зимой склон был покрыт снегом. Кое-где из-под снега торчали обледенелые камни.
— Идём? — Сашка уже начал подниматься.
Марина пошла за ним.
Подъём занял минут десять. Не сложный, но скользкий — несколько раз она оступалась, хваталась за ветки. Сашка оборачивался, протягивал руку.
Наконец — площадка. Небольшая, метра три на четыре. С одной стороны — склон, по которому поднялись. С трёх других — обрыв. Не отвесный, но крутой, метров пятнадцать вниз, до каменной осыпи.
Вид открывался — и Марина замерла.
Лес до горизонта. Белый, бескрайний, неподвижный. Небо — огромное, бледное, растворяющееся в дымке. И тишина — такая полная, что звенело в ушах.
— Господи… — прошептала она.
Сашка обнял её сзади:
— Я же говорил.
Они стояли так минуту, две. Потом он отстранился, достал телефон.
— Давай фотку. На память.
— Давай.
Он подошёл к краю площадки — там, где начинался обрыв. Присел, проверил ногой — камень был сухой, без льда.
— Иди сюда. Встанем вместе, я сниму.
Марина подошла. Встала рядом. Он обнял её одной рукой, вторую вытянул вперёд с телефоном.
— Улыбайся.
Она улыбнулась.
Он сделал шаг назад — чтобы уместить в кадр и их, и вид за спиной.
Нога встала на край. Туда, где камень переходил в снег. Где под снегом — она потом это узнала — был лёд. Тонкий, невидимый, предательский.
Ступня поехала.
Сашка дёрнулся. Взмахнул рукой, пытаясь поймать равновесие. Телефон выскользнул, полетел куда-то в сторону.
Он схватил Марину — инстинктивно, не думая. Не чтобы удержаться — чтобы удержать её.
Или — потянув за собой.
Марина почувствовала, как почва уходит из-под ног. Как её разворачивает, тянет назад. Увидела небо — белое, пустое. Увидела край обрыва, уплывающий вверх.
Они не полетели — покатились. Склон был крутой, но не отвесный. Снег, камни, лёд — всё смешалось. Марина слышала собственный крик, или это был Сашка, или оба.
Потом — удар. Спиной обо что-то твёрдое. Выступ скалы, камень, она не поняла. Боль — резкая, ослепляющая, как вспышка.
И темнота.
Последнее, что она видела — белое небо над краем обрыва.
И Сашкину руку, которая всё ещё держала её за куртку.
После
Апрель.
Снег давно сошёл. За окном палаты — двор, лужи, голые деревья с набухшими почками. Воробьи дерутся за крошки на подоконнике.
Марина лежит на спине и смотрит в потолок.
Потолок белый. Ровный. Без трещины в углу.
Она здесь третий месяц. Сначала реанимация — две недели. Потом операции. Теперь — реабилитация.
Спина. Позвоночник. Сложные слова, которые врачи произносят осторожно, глядя мимо глаз. «Динамика положительная». «Нервные ткани восстанавливаются медленно». «Нужно время».
Ноги она почти не чувствует. Иногда — покалывание, иногда — тепло. Врачи говорят, это хороший знак.
Инвалидная коляска стоит у кровати. Марина смотрит на неё каждое утро. Привыкает.
Сашка выжил.
Он упал иначе — скатился по склону, ударился о камни, но не спиной. Сотрясение, переломы, ушибы. Через месяц — выписали.
Он приходил один раз. В начале февраля.
Стоял у двери палаты. Руки в карманах. Лицо — чужое, незнакомое. Не тот Сашка, который улыбался у костра. Не тот, который говорил «со мной — да».
— Прости, — сказал он.
Марина смотрела на него и не узнавала. Или — узнавала наконец.
Он не подошёл. Постоял ещё минуту и ушёл.
Лена потом рассказала: уехал куда-то на юг. Работать. Или прятаться. Или начинать заново — он это умел.
Марина не спрашивала.
Никита приходит каждый день.
Утром — ненадолго, перед работой. Вечером — на час или два. В выходные — почти весь день.
Настя на это время — у бабушки. Свекровь переехала к ним, помогает с ребёнком. Это временно, говорит Никита. Пока Марина не вернётся домой.
«Пока Марина не вернётся домой». Он говорит это так, будто это точно случится. Будто не бывает по-другому.
Он знает. Обо всём. Нашёл переписку в её телефоне, когда искал номер Маринкиной работы. Прочитал. Всё.
Не сказал ни слова. Ни тогда, ни потом.
Просто приходит. Приносит еду — домашнюю, не больничную. Привозит книги, хотя она почти не читает. Сидит рядом, когда ей плохо. Держит за руку, когда она плачет.
Однажды она спросила:
— Почему ты здесь?
Он посмотрел на неё. Долго. Потом сказал:
— Потому что ты — моя жена.
— Я тебя предала.
— Знаю.
— И ты всё равно…
— Да.
Она заплакала. Он сел рядом, обнял — осторожно, чтобы не потревожить спину. Ничего не говорил. Просто держал.
Она не понимала его. Не понимала эту верность — молчаливую, упрямую, без объяснений. Не понимала, как можно не уйти после того, что она сделала.
Может быть, он не простил. Может быть, никогда не простит. Просто — остался.
Она не знала, что хуже.
Настя приходит по выходным.
Сначала боялась. Смотрела на маму в кровати, на коляску рядом — и прижималась к папе, прятала лицо.
Теперь — привыкла. Залезает на кровать, ложится рядом, рассказывает про садик, про подружек, про рисунки. Приносит поделки — кривых зайцев из пластилина, открытки с цветами, рисунки.
На прошлой неделе принесла новый рисунок. Дом, дерево, солнце. Три фигурки: папа, мама, дочка. Мама — стоит. Не в коляске. Просто стоит и улыбается.
— Это мы летом, — сказала Настя. — Когда ты выздоровеешь.
Марина смотрела на рисунок, на кривые линии, на криво нарисованные лица, на солнце с лучами-палочками.
— Красиво, зайка.
— Ты ведь выздоровеешь, правда?
Марина молчала. Долго.
Потом сказала:
— Я постараюсь.
Ночью, когда все уходят, она лежит и думает.
О том, как хотела чувствовать себя живой. О том, как бежала — от скуки, от пустоты, от привычного «нормально». О том, куда прибежала.
О Сашке, который не приходит и не придёт. Который, наверное, уже ведёт новую группу куда-нибудь в горы. Который умеет начинать заново — без груза, без оглядки, без тех, кто остался позади.
О Никите, который приходит каждый день. Который знает всё — и молчит. Который меняет ей бельё, когда она не может сама, и не отводит глаз.
О Насте, которая ждёт. Которая рисует маму стоящей.
Марина не знает, встанет ли. Врачи не знают. Никто не знает.
Но дочь нарисовала её стоящей. И это — почему-то — важнее слов.
Сегодня воскресенье.
За окном — апрельское солнце, первое по-настоящему тёплое за весну.
Марина сидит в коляске у окна. Смотрит, как воробьи дерутся на подоконнике.
Настя рядом. Рисует что-то новое — карандаши, альбом, высунутый от усердия язык.
В коридоре — голоса. Никита разговаривает с врачом. Слов не разобрать, но тон — спокойный. Деловой. Он всегда такой, когда решает проблемы.
Марина смотрит в окно.
Снег давно растаял. Деревья ещё голые, но почки уже набухли. Скоро — листья. Скоро — лето.
Она думает о том, каким будет лето. О том, вернётся ли домой. О том, сможет ли когда-нибудь пройти по коридору сама.
Настя поднимает голову от рисунка:
— Мама?
— Да, зайка.
— А ты меня любишь?
Марина смотрит на дочь. На светлые волосы, на серые глаза — слишком взрослые для пяти лет.
— Очень.
— И папу?
Долгая пауза. Настя ждёт.
— И папу, — говорит Марина.
Это — наполовину правда. Или — правда, которую она ещё не до конца понимает.
Настя кивает, возвращается к рисунку. Будто получила ответ, которого ждала.
За окном воробьи наконец поделили крошки и разлетелись. Солнце греет стекло.
Марина закрывает глаза.
Внутри — всё ещё зима. Но, кажется, — уже не такая холодная.