Лампочка на площадке мигала третью неделю. Света каждый раз думала: надо сказать Олегу, пусть вкрутит новую. И каждый раз забывала — утром не до того, вечером не до того, а между утром и вечером была работа, садик, ужин, посуда и короткий провал в сон.
Тёма возился с молнией на куртке. Шесть лет, а до сих пор не научился застёгивать сам — Света знала, что это она виновата, проще сделать за него, чем ждать.
— Давай помогу.
Она присела на корточки, потянула бегунок. Пальцы привычно нашли заевшее место.
Снизу послышались шаги. Кто-то поднимался по лестнице — неторопливо, но уверенно. Света узнала эту походку раньше, чем увидела.
Галина Петровна появилась на площадке — в пальто, с сумкой, волосы уложены, серёжки в ушах. Семь утра, а она уже здесь. Через весь город, с пересадкой на маршрутке. «Себя запустишь — жизнь запустишь», — говорила она.
— Светочка, подожди секунду.
Света выпрямилась. Тёма наконец справился с молнией и теперь смотрел на бабушку снизу вверх.
— Привет, бабуль.
— Привет, зайчик.
Галина Петровна улыбнулась внуку, потом перевела взгляд на Свету. В руке — сложенный лист бумаги.
— Подпиши, пока не забыла. Это формальность.
Света взяла бумагу машинально. Развернула — мелкий шрифт, «доверенность», печать нотариуса в углу.
— Что это?
— Да ничего особенного. На всякий случай, если что с документами на квартиру понадобится. Мало ли — вы на работе, а мне съездить недолго, смогу помочь.
Света читала первые строчки и чувствовала, как внутри что-то сжимается. Не от слов — от интонации. От этого «формальность», сказанного так легко, будто речь о согласии на экскурсию в детском саду.
— Галина Петровна, я…
— Там всё просто, я у нотариуса всё узнала. Просто подпись поставь, и всё.
Тёма дёрнул её за рукав:
— Мам, мы опоздаем.
Света сложила бумагу. Убрала в сумку.
— Я посмотрю вечером, хорошо?
Галина Петровна не ответила. Только чуть сжала губы — привычным движением, которое Света уже научилась читать. Это означало: «Ты меня разочаровала».
— Конечно, — сказала свекровь. — Посмотри.
Света взяла Тёму за руку и пошла к лестнице. Лампочка мигнула в последний раз и погасла совсем.
Формальность
В обеденный перерыв Света закрылась в переговорке.
Маленькая комната, стеклянные стены, жалюзи опущены. На столе — контейнер с салатом, который она так и не открыла, и сложенный лист бумаги.
Она разгладила его ладонью. Перечитала — уже в третий раз.
«Доверенность на право управления и распоряжения недвижимым имуществом…»
Квартира. Их с Олегом квартира, которую они купили два года назад. Ипотека на двадцать лет, первый взнос собирали полтора года, Света тогда ещё подрабатывала по вечерам — вела бухгалтерию для знакомого ИП.
«…представлять мои интересы во всех учреждениях и организациях, подавать и получать документы…»
Галина Петровна — не чужой человек. Помогала с ремонтом, когда они въехали. Сидела с Тёмой, когда они оба лежали с ковидом, — приезжала каждый день, варила бульон, стирала бельё. Никогда не брала денег. Обижалась, когда предлагали.
«…с правом подписи…»
Света достала телефон. Набрала в поиске: «доверенность на квартиру чем опасна».
Первая ссылка. Форум. «Подписала доверенность свекрови, думала — мелочь. Через год узнала, что она прописала туда своего брата».
Вторая ссылка. Юридический портал. «Генеральная доверенность даёт право на любые действия с имуществом, включая продажу».
Третья ссылка. История. «Бывший муж подарил квартиру матери по доверенности, пока я была в командировке. Суд длился два года».
Света отложила телефон.
Это не генеральная, успокоила она себя. Это… Она посмотрела на текст ещё раз. Нет, всё-таки генеральная. «Представлять интересы во всех учреждениях». Без ограничений. Без срока.
Телефон завибрировал.
Олег: «Мам спрашивает — подписала?»
Света смотрела на экран. Потом набрала: «Ещё нет».
Три точки — Олег печатал.
«Подпиши, а? Ей так спокойнее».
Света не ответила. Убрала телефон в сумку. Посмотрела на салат — есть не хотелось.
Вместо этого она открыла сайт Росреестра и начала читать.
Между
Вечером Тёма уснул в восемь — наигрался в садике, вырубился сразу после ужина. Олег отнёс его в кровать, укрыл, постоял минуту у двери.
Света мыла посуду. За окном темнело — март в Краснодаре, сумерки длинные и серые.
Олег сел за стол. Достал телефон. Пролистал что-то, положил экраном вниз.
— Ты маме не перезвонила.
— Я знаю.
— Она обижается.
Света закрыла воду. Вытерла руки.
— Я не буду подписывать.
Олег поднял глаза:
— Почему?
— Потому что это не формальность. Это доверенность на нашу квартиру. Генеральная.
— И что?
Света села напротив. Положила руки на стол — пальцы чуть дрожали, она надеялась, что незаметно.
— Олег, с такой доверенностью она может делать с квартирой что угодно. Продать. Подарить. Прописать кого-то.
— Она не будет.
— Ты уверен?
— Это моя мать.
Пауза. Света слышала, как за стеной тикают часы — дурацкие часы, подарок Галины Петровны на новоселье, она их терпеть не могла.
— Олег, я не понимаю. Зачем твоей маме доверенность на квартиру, в которой она не живёт?
Он отвёл взгляд.
— Мало ли что случится.
— Что случится?
— Ну… — он поводил рукой в воздухе. — Мало ли. Вдруг что-то срочное с документами, а мы оба на работе или в отпуске. Она сможет съездить, помочь.
— Что срочное? Олег, мы два года живём — ни разу ничего срочного не было.
Он пожал плечами.
— Она так хочет. Ей так спокойнее.
— Помочь — это отвезти ребёнка к врачу. А не иметь право распоряжаться нашим жильём.
Олег поморщился. Он всегда так делал, когда разговор шёл не туда, куда он хотел.
— Ты всё усложняешь.
— Я читаю документы. Это моя работа, между прочим.
— Света, это моя мать. Она не враг. Она хочет как лучше.
— Я не говорю, что она враг. Я говорю, что не понимаю, зачем ей эта бумага. И пока не пойму — не подпишу.
Олег помолчал. Потом встал — за водой, конечно. Налил себе стакан, выпил. Поставил на стол громче, чем нужно.
— Она для нас всё делает. Ты не ценишь.
— Я ценю. Но это не значит, что я должна подписывать всё, что она просит.
— Она расстроится.
— Я понимаю.
— Она расстроится — и мне потом с ней разбираться. Как всегда.
Света смотрела на него. На этого большого, сильного мужчину, который боялся расстроить свою мать больше, чем обидеть жену.
— Олег, — сказала она тихо, — ты сейчас чью сторону занимаешь?
Он не ответил. Взял телефон и вышел из кухни.
Через минуту Света услышала, как он разговаривает в комнате. Приглушённо, неразборчиво. Но она знала с кем.
Воскресенье
В воскресенье поехали к свекрови — как обычно, как каждую неделю. Пироги, чай, Тёма возится с конструктором в комнате, взрослые за столом.
Олег сходил в магазин за хлебом через двадцать минут после приезда. Света проводила его взглядом и поняла: это не случайность.
Галина Петровна разливала чай. Движения точные, отработанные за десятилетия: чашки из серванта (фарфор, тонкий, с золотой каймой), сахарница, молочник. Всё по правилам.
— Светочка, пирог будешь? С капустой, как ты любишь.
— Спасибо.
Пирог лёг на тарелку — идеально румяный, с хрустящей корочкой. Света резала его вилкой и думала о том, что через минуту придётся сказать.
— Галина Петровна.
— М?
— Я не подпишу доверенность.
Свекровь не изменилась в лице. Только рука на секунду замерла — та, что держала чайник.
— Почему?
— Потому что я не понимаю, зачем она нужна.
— Я объяснила.
— Вы сказали «формальность». Это не объяснение.
Галина Петровна поставила чайник. Откинулась на спинку стула. Смотрела на Свету — не зло, скорее изучающе.
— Ты мне не доверяешь.
— Это не про доверие.
— А про что?
— Про то, что я не готова подписывать документ, который не понимаю. И который мне не нужен.
Пауза. Из комнаты донёсся грохот — Тёма уронил что-то. Потом его голос: «Всё хорошо!»
Галина Петровна вздохнула.
— Знаешь, Света, я много лет прожила. Я видела разное. Видела, как люди… — пауза, — разводятся. Делят квартиры. Дети остаются ни с чем.
Света сжала вилку.
— Вы думаете, что я уйду от Олега и заберу квартиру?
— Я думаю, что всякое бывает.
Слова упали между ними — тяжёлые, как камни. Света смотрела на женщину, которая пять лет называла её «доченька». Которая пекла пироги, вязала Тёме носки, плакала на их свадьбе.
И которая всё это время ждала, что Света её обманет.
— Галина Петровна, — сказала Света медленно, — эта квартира — наша с Олегом. Мы платим за неё ипотеку. Мы оба в ней прописаны. Мы оба — собственники.
— Олег — мой сын.
— И мой муж.
— Я хочу защитить его интересы.
— От кого?
Свекровь не ответила. Но ответ был в её глазах — ясный, как текст той доверенности.
От тебя.
— Я не подпишу, — повторила Света. — Ни сейчас, ни потом.
Галина Петровна встала. Подошла к окну, отвернулась. Света видела её отражение в стекле — сжатые губы, приподнятый подбородок.
— Я для вас всё делаю. Всё. А ты меня в воровки записываешь.
— Я не записываю вас в воровки. Я просто не хочу…
— Не хочешь — не надо. — Голос стал другим, сухим и плоским. — Живите как знаете.
Дверь открылась — Тёма стоял на пороге с конструктором в руках.
— Мам, смотри, что я собрал!
Света улыбнулась. Улыбка далась с трудом.
— Вижу, зайка. Красиво.
Тёма посмотрел на бабушку у окна, потом на маму. Что-то почувствовал — дети всегда чувствуют.
— Мам, а когда мы домой?
— Скоро, Тём. Скоро.
После
Три месяца — это много или мало?
Достаточно, чтобы Тёма перестал спрашивать, почему бабушка больше не приходит. Недостаточно, чтобы Света перестала чувствовать себя виноватой.
Галина Петровна не исчезла совсем — звонила Олегу, иногда Тёме. На день рождения внука приехала на двадцать минут: подарила конструктор (дорогой, в большой коробке), выпила чашку чая, уехала.
— Мне пора, дела.
Какие дела у пенсионерки воскресным вечером — Света не спросила.
Олег не говорил об этом. Не упрекал, не ссорился. Просто — молчал. И это молчание было хуже любых слов.
Иногда Света ловила его взгляд — когда мыла посуду, или читала Тёме на ночь, или просто сидела на кухне с телефоном. В этом взгляде было что-то новое. Не злость. Не обида. Скорее — недоумение. «Зачем ты это сделала?»
Она не знала, как ответить.
Май. Утро. Света завязывала Тёме кроссовки — последний месяц в садике, потом лето, потом школа. Он вырос из своей куртки, надо купить новую.
— Мам, — сказал он вдруг.
— М?
— А бабушка нас не любит больше?
Света замерла. Потом села на корточки — так, чтобы быть с ним на одном уровне.
— Почему ты так думаешь?
— Она раньше приходила. А теперь не приходит.
Света провела рукой по его волосам. Светлые, мягкие — как у Олега в детстве, наверное. Она видела фотографии.
— Бабушка занята, Тём.
— Чем?
— Делами.
Он смотрел на неё — внимательно, по-взрослому. В шесть лет он уже умел отличать правду от неправды. Или, по крайней мере, чувствовать разницу.
— Вы поссорились?
Света вздохнула.
— Не совсем. Просто… — она подбирала слова, — иногда взрослые не могут договориться. Они хотят разного. И это не значит, что кто-то плохой. Просто — по-разному видят.
— А что вы хотели разного?
Света улыбнулась.
— Ты задаёшь слишком сложные вопросы для семи утра.
— Мне шесть.
— Тем более.
Тёма подумал. Потом кивнул — серьёзно, как будто принял решение.
— Ладно. Потом расскажешь.
— Потом.
Она поднялась. Взяла ключи. Открыла дверь.
На площадке было светло — кто-то наконец вкрутил новую лампочку. Света даже не сразу заметила.
— Пошли, — сказала она. — Опоздаем.
Тёма взял её за руку. Привычным жестом, как делал всегда, с тех пор как научился ходить.
Они спустились по лестнице.
Уже на улице, у машины, Света вдруг остановилась.
— Тём.
— А?
— Знаешь, что важно?
Он посмотрел на неё.
— Важно уметь говорить «нет». Даже если это трудно. Даже если кто-то обидится.
Тёма нахмурился.
— Почему?
— Потому что иначе ты всю жизнь будешь делать то, чего не хочешь. И однажды забудешь, чего хочешь на самом деле.
Он подумал.
— Как в садике, когда Миша заставляет меняться машинками?
Света рассмеялась.
— Да. Примерно как с машинками.
— Я теперь не меняюсь, если не хочу.
— Молодец.
Она открыла дверь машины. Тёма залез на заднее сиденье, пристегнулся.
Света села за руль. Посмотрела в зеркало заднего вида — на его лицо, серьёзное и сосредоточенное.
Она не знала, что будет дальше. С Олегом. Со свекровью. С этим молчанием, которое росло между ними, как трещина в стене.
Но она знала одно.
Она больше не подпишет ничего, чего не понимает.
И не промолчит там, где нужно сказать.
Машина тронулась. За окном мелькали дома, деревья, люди с собаками.
Обычное утро. Обычный день.
Жизнь шла дальше.