Пахло мокрой шерстью и чем-то кислым — то ли от куртки впереди стоящего мужика, то ли от самого автобуса. Денис втянул голову в плечи и попытался отвернуться к окну, но окно запотело, и смотреть было не на что — только размытые огни и серая каша из снега с дождём.
Октябрь в Красноярске — это когда уже не осень, но ещё не зима. Когда темнеет в пять, а к шести хочется только одного: домой, под плед, и чтобы никто не трогал.
Его автобус не пришёл. Денис простоял двадцать минут, продрог и плюнул — сел в другой, решил выйти на пару остановок раньше и пройтись. Хоть какое-то движение. Хоть какой-то смысл.
На работе опять был ад. Клиент требовал переделать отчёт в третий раз, хотя сам не мог объяснить, чего хочет. Начальник скинул ещё две кампании на вечер. Кофе в автомате закончился в обед, а до магазина Денис так и не дошёл.
Он думал о том, что надо бы позвонить матери — она уже неделю спрашивает, как дела, а он отделывается короткими сообщениями. Он думал о том, что холодильник снова пустой. О том, что ему двадцать девять, а жизнь похожа на бесконечный понедельник.
Автобус дёрнулся и встал. Пробка. Денис посмотрел на часы — без десяти шесть. Значит, дома будет не раньше семи.
Он скользнул взглядом по салону — от нечего делать, просто чтобы не смотреть в запотевшее стекло. Старушка с тележкой, студент в наушниках, две тётки с пакетами из «Магнита», мужик в строительной робе...
И девушка.
Она сидела как-то странно — привалившись к соседке, голова на чужом плече. Молодая, лет двадцать, может меньше. Худая, бледная, в тонкой куртке не по погоде. Тёмные волосы выбились из хвоста.
«Спит», — подумал Денис. — «Или...»
Он принюхался. Кто-то из девчонок сзади хихикнул:
— Фу, от неё алкоголем несёт. Набралась уже, что ли?
— Молодёжь, — вздохнула тётка с пакетами. — Совсем стыд потеряли.
Денис отвернулся. Не его дело. Мало ли кто как живёт. Может, студентка, отмечала что-то. Может, проблемы в жизни. Всякое бывает.
Кондуктор — женщина лет пятидесяти, грузная, с крашеными рыжими волосами и усталым лицом — прошла мимо, собирая оплату. Остановилась возле девушки, посмотрела на неё сверху вниз.
— Эта давно так едет, — сказала она кому-то в пространство. — Я у неё телефон забрала, а то выронит. На конечной разберёмся.
«На конечной», — повторил про себя Денис. — «Логично. Там и скорую вызовут, если что. Или полицию. Не моё дело».
Он достал телефон, открыл ленту новостей. Футбол, политика, какой-то скандал с блогером. Буквы прыгали перед глазами, не складываясь в смысл.
Автобус дёрнулся, проехал метров двадцать и снова встал.
И тут девушка начала сползать с сиденья.
Медленно, как во сне. Соседка — женщина средних лет в пуховике — охнула и попыталась её удержать. Но девушка уже заваливалась набок, голова запрокинулась, рот приоткрылся.
Денис убрал телефон.
Не моё дело
Женщина в пуховике — Денис потом узнал, что её звали Тамара — действовала быстро. Подхватила девушку, усадила ровнее, начала трясти за плечи.
— Девушка! Эй! Вы меня слышите?
Ноль реакции. Веки даже не дрогнули.
Тамара похлопала её по щекам — сначала легонько, потом сильнее. Ничего. Девушка была как тряпичная кукла: голова моталась из стороны в сторону, руки висели плетьми.
— У вас нашатырь есть? — крикнула Тамара кондуктору. — В аптечке должен быть!
Кондуктор посмотрела на неё так, будто та попросила достать луну с неба.
— Не знаю я, где аптечка. Может, у водителя.
— Так спросите!
— Чего вы ко мне лезете? — огрызнулась кондуктор. — Я работаю. Алкашка ваша, сама очухается.
Девчонки сзади снова захихикали. Кто-то вздохнул. Кто-то отвернулся к окну. Автобус стоял в пробке, и никому не было дела до чужих проблем.
Денис смотрел на это и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Знакомое, противное чувство — смесь стыда и облегчения. Стыда — потому что надо бы помочь. Облегчения — потому что кто-то уже занимается, значит, можно не вмешиваться.
«Не лезь», — сказал он себе. — «Она пьяная. Проспится. Тётка справится».
Три года назад он говорил себе то же самое. «Не надо сейчас ехать, поздно уже. Завтра с утра заеду. Отец в больнице, но стабильно. Врачи сказали — ничего критичного. Успею».
Он не успел.
Отец умер в четыре утра. Инсульт. Денис приехал в шесть — когда тело уже увезли.
С тех пор он не мог простить себе это «завтра». Это «успею». Это «не моё дело».
Девушка вдруг открыла глаза.
Денис увидел это краем зрения — как она смотрит куда-то в потолок автобуса, мутным, невидящим взглядом. Тамара обрадовалась:
— Слава богу! Девушка, вы меня слышите? Как вас зовут?
И тут девушку затрясло.
Не так, как трясутся от холода или от плача. По-другому. Всё тело выгнулось, руки свело судорогой, голова запрокинулась назад. Изо рта пошла пена.
Кто-то вскрикнул. Кто-то отшатнулся.
Денис смотрел на это — и вдруг понял.
Она умирает. Прямо сейчас, у него на глазах. Не «проспится». Не «очухается». Умирает.
И в голове что-то щёлкнуло.
Остановите автобус!
— Остановите автобус!
Денис сам не понял, как оказался в проходе. Как протиснулся мимо людей, как заорал водителю. Голос был чужой, хриплый, громкий.
— Остановите, человеку плохо!
Водитель что-то буркнул, но автобус дёрнулся к обочине. Двери открылись, и в салон ударил холодный воздух.
Денис подхватил девушку — она была лёгкая, почти невесомая, и это было страшнее всего. Тамара помогала сзади, придерживала голову. Две девчонки — те самые, что хихикали — вдруг оказались рядом, подхватили сумочку.
— Телефон! — крикнул Денис кондуктору. — Отдайте её телефон!
Та смотрела на него как на сумасшедшего. Потом молча достала из кармана жилетки смартфон с треснувшим экраном.
На остановке было пусто — только ветер и мокрый снег. Денис опустил девушку на лавку, подложил под голову свой рюкзак. Она уже не билась в судорогах — просто лежала, бледная, с закрытыми глазами. Дышала тяжело, со свистом.
— Скорую вызвали? — спросила Тамара.
— Вызываю.
Денис набрал 103, сбивчиво объяснил — остановка «Авиаторов», девушке плохо, судороги, без сознания. Диспетчер спросила адрес, возраст пострадавшей, его имя. Он отвечал на автомате, а сам смотрел на девушку и думал только одно: «Дыши. Пожалуйста, дыши».
— В сумочке посмотрите, может, лекарства есть, — сказала какая-то женщина. Денис не заметил, откуда она взялась — просто стояла рядом, с пакетом из аптеки.
Одна из девчонок уже рылась в сумочке.
— Тут ничего... Паспорт, платки, дезодорант... Денег даже нет почти...
Девушка вдруг открыла глаза. Посмотрела на Дениса — сквозь него, мимо него, куда-то в серое небо. Губы шевельнулись.
— Что? — он наклонился ближе. — Что вы сказали?
— Та... блет... ки...
— Нет таблеток! — крикнула девчонка. — Пусто!
Девушка снова закрыла глаза. Дыхание стало ещё хуже — хрип, свист, будто воздух не проходил.
— Это астма, — сказала Тамара. — У моей внучки так же. Ингалятор нужен.
— Я сбегаю! — одна из девчонок рванула к аптеке через дорогу.
Денис держал девушку за руку — холодную, тонкую. Считал секунды. Пытался вспомнить, что делают при приступах — видел когда-то в кино, но всё вылетело из головы. Только сидел и смотрел, как она задыхается.
— У меня есть.
Голос был женский, спокойный. Денис обернулся — рядом стояла женщина лет тридцати пяти, в пальто и шарфе, с сумкой через плечо. Она уже доставала из кармана ингалятор.
— Я сама астматик. Держите.
Тамара приподняла девушку, Денис поднёс ингалятор к её губам.
— Давай, вдыхай. Вдыхай!
Она вдохнула — слабо, еле-еле. Потом ещё раз. Дыхание чуть выровнялось.
А потом она снова отключилась.
Двадцать минут
Скорой не было десять минут. Пятнадцать. Двадцать.
Денис перезванивал дважды. Ему говорили — едут, пробки, ждите. Он не знал, что ещё делать. Только сидел рядом с девушкой на мокрой лавке, прикрывал её от ветра своей курткой и заставлял дышать через ингалятор каждый раз, когда она приходила в себя.
Таких «каждый раз» было четыре или пять. Она открывала глаза, смотрела на него — уже не сквозь, а прямо на него, — пыталась что-то сказать, и снова отключалась.
На третий раз он расслышал:
— Эпи... лепсия... Тоже...
— Астма и эпилепсия, — сказал он Тамаре. — Вот почему судороги.
На четвёртый раз — девушка уже могла говорить, хоть и тихо, хрипло, по слову:
— Вера... Меня... Вера...
— Вера, — повторил Денис. — Хорошо. Скорая едет. Держись, Вера.
— Мама... — она смотрела куда-то мимо него, и по щеке скатилась слеза. — Три года... Сегодня...
Денис не сразу понял. А когда понял — что-то внутри сжалось так, что стало трудно дышать.
Три года, как умерла мать. Годовщина. Вот почему она пила — не от весёлой жизни, не от молодой глупости. Поминала. Одна.
— Родные есть? — спросил он тихо. — Кому позвонить?
Она покачала головой.
— Некому... Я сюда... Учиться... Одна...
— А ингалятор? Почему не взяла?
Вера прикрыла глаза.
— Утром... Плакала... Забыла...
Денис сидел и молчал. Он смотрел на эту девушку — почти девочку, — которая приехала в чужой город учиться, у которой никого нет, которая сегодня поминала мать в одиночестве, выпила, чтобы заглушить боль, села не в тот автобус и чуть не умерла.
И думал о себе. О том, как три года назад не поехал к отцу. Как откладывал. Как говорил себе «завтра». Как боялся — не смерти, нет. Боялся быть рядом с умирающим человеком. Боялся не знать, что делать. Боялся собственной беспомощности.
И сейчас — снова не знал, что делать. Только сидел рядом и держал за руку.
Но, может быть, это и было — то, что нужно.
Скорая приехала через двадцать три минуты. Двое в форме, носилки, аппаратура. Веру подняли, положили, укрыли. Начали что-то спрашивать — Денис отвечал как мог, говорил про астму и эпилепсию, про судороги, про ингалятор.
Санитар посмотрел на него:
— Вы родственник?
Денис покачал головой.
— Нет. Просто... Просто мимо проходил.
Машина уехала. Денис остался стоять на остановке — в одной рубашке, куртка осталась в скорой. В руке — Верина сумочка. Забыл отдать.
Тамара, женщина с ингалятором, девчонки — все уже разошлись. Остановка была пустая.
Денис стоял и смотрел, как мокрый снег падает на асфальт.
После
Неделю спустя Денис так и не узнал, что с Верой.
На следующий день после той остановки он отнёс сумочку в больницу — нашёл по адресу в скорой. Но её уже выписали. «Пришла в себя, состояние стабильное, ушла домой» — вот и всё, что сказали в регистратуре.
Сумочку приняли, пообещали передать, если объявится. Денис оставил свой номер — на всякий случай. Никто не позвонил.
Он пытался найти её в соцсетях — по имени из паспорта. Вера Полякова, девятнадцать лет, какой-то маленький посёлок в Иркутской области. Профиль был закрытый, последняя активность — полгода назад. Он не стал писать в личку. Побоялся показаться странным.
На работе всё было как обычно — отчёты, правки, недовольные клиенты. Начальник похвалил за кампанию, которую Денис сдал неделю назад. Похвала ничего не изменила.
Но что-то было по-другому.
Несколько раз за эту неделю он ловил себя на том, что вглядывается в лица девушек в транспорте. Тёмные волосы, худые плечи, бледная кожа — и сердце ёкало, и он присматривался, и каждый раз это была не она.
Он не понимал, зачем ищет. Что бы сказал, если бы нашёл. «Привет, я тот парень, который тебя вынес из автобуса»? Глупо. Пафосно. Не нужно.
Но он всё равно смотрел.
В пятницу вечером — ровно через неделю — Денис ехал домой в автобусе. Том же самом маршруте, той же дорогой. Не специально, просто так вышло.
Народу было меньше, чем тогда. Он сел у окна, достал телефон, пролистал новости. Потом убрал — не читалось.
На соседнее сиденье сел пожилой мужчина — лет шестидесяти, в старой куртке, с усталым лицом. Сел, закрыл глаза, откинул голову на спинку кресла.
Денис посмотрел на него.
Раньше он бы отвернулся. Подумал бы: «Спит». Или: «Устал». Или вообще ничего бы не подумал — чужой человек, чужие дела.
Сейчас он наклонился чуть ближе.
— Простите. С вами всё в порядке?
Мужчина открыл глаза. Посмотрел на Дениса — не раздражённо, не удивлённо. Просто посмотрел.
— Да, сынок. Спасибо. Просто устал.
Денис кивнул.
— Хорошо. Извините, что побеспокоил.
Мужчина чуть улыбнулся.
— Ничего. Это... Это хорошо, что спросил.
Денис отвернулся к окну.
За окном был Красноярск — серый, мокрый, холодный. Фонари, машины, вывески магазинов. Люди на остановках — каждый со своей историей, своей болью, своим «некому позвонить».
Он не знал, жива ли Вера. Не знал, помнит ли она его. Не знал, изменилось ли что-то в её жизни после той остановки.
Но знал одно.
Теперь, когда он видел человека, который странно сидит, или плохо выглядит, или просто — молчит слишком долго, — он не отворачивался.
Он спрашивал.
«С вами всё в порядке?»
Чаще всего ему отвечали: «Да, спасибо». Иногда смотрели как на идиота. Иногда отмахивались.
Но он всё равно спрашивал.
Потому что знал: иногда «не моё дело» — это приговор.
А иногда один вопрос — это всё, что нужно.
Автобус ехал дальше. За окном падал снег.