неВЫДУМАННЫЕ истории

Рюкзак был синий, с серебристой молнией и нашивкой в виде совы. Тома выбирала его сорок минут. Стояла в «Детском мире», трогала лямки, щупала дно, расстёгивала и застёгивала карманы. Продавщица подходила дважды и оба раза отступала, почувствовав, что покупательница решает что-то большее, чем выбор школьной сумки. Так оно и было. Тома решала или пыталась решить, могут ли вещи заменить то, чего она не может дать. Полине исполнилось 9 в сентябре. Тома переехала к Глебу в начале августа, как раз чтобы...

Тапочки стояли в шкафу. Вера заметила их в первый же день, когда они с Дмитрием привезли вещи. Стоптанные, войлочные, неопределённого цвета между сиреневым и серым, поставленные пятками к стенке шкафа аккуратно, как по линеечке, словно хозяйка вышла на минуту за чем-нибудь и вот-вот вернётся. Вера выбросила их в мешок с мусором, не задумываясь: чужой дом начинается с чужих вещей, и если хочешь, чтобы он стал твоим, выноси всё, до последней чужой тряпки, до последнего чужого запаха, до последней чужой тени на обоях, где висела рамка с фотографией людей, которых ты не знаешь и знать не хочешь...

У Глеба сел телефон в самый неподходящий момент, когда он стоял посреди кухни с разводным ключом в одной руке и прокладкой от смесителя в другой. — Марин, — сказал он, не оборачиваясь, — зайди в моё приложение, оплати доставку. Пин — день рождения Алиски. Марина вытерла руки о полотенце, она как раз раскатывала тесто для брусничного пирога. Взяла его телефон с подоконника. Экран мигнул, показал процент заряда и погас. — Сел, — сказала она. — Ну со своего тогда. У меня «Сбер» на твоём тоже стоит. Стоял...

У Веры Андреевны была одна любимая кружка — белая, с отбитой ручкой, и в этой кружке каждое утро, ровно в шесть, заваривался такой черный чай, что Павел Сергеевич, человек обычно молчаливый, однажды назвал его «нефтью». Вера тогда не обиделась, потому что обижаться на Павла Сергеевича было бесполезно: он говорил так редко, что каждое слово, даже неудачное, хотелось сохранить. С этой кружкой Вера выходила на балкон. Балкон был застеклённый, узкий, заставленный банками. Вера всю жизнь работала бухгалтером...

Денис вернулся с пробежки в шесть сорок три — Марина знала точно, потому что за десять лет ни разу, ни в дождь, ни в минус двадцать семь (а в Самаре бывает и минус двадцать семь, и тридцать, и такое, о чём волжане предпочитают не рассказывать приезжим), — ни разу он не задержался больше чем на полторы минуты от своей нормы. Вошёл на кухню и произнёс, глядя не на жену, а куда-то в точку над её головой, как человек, который объявляет не новость, а уже принятое решение: — Нас берут в Москву. Именно так: «нас»...

Магазин хозяйственных товаров «Кольцов и Ко» располагался на первом этаже бывшего купеческого дома по улице Ленинградской — с чугунной дверью, которую не всякий мужчина мог открыть одной рукой, и потолками три двадцать, от которых зимой тянуло таким монументальным холодом, будто где-то наверху, за перекрытиями, навечно заморозили девятнадцатый век. Геннадий Петрович Кольцов, сорока шести лет, любил рассказывать поставщикам, что в этом самом доме до революции торговал скобяным товаром некий Елисеев — «не тот Елисеев, другой, самарский, но традиция, сами понимаете»...

Максим репетировал эту речь три дня. Не то чтобы перед зеркалом — он не из таких. Но проговаривал про себя: в машине, по дороге с работы, на светофоре у перекрёстка Мельникайте и Республики, где вечно стоишь по две минуты. «Лена, нам надо поговорить». Нет, слишком мягко. «Лена, я принял решение». Вот так. Мужик сказал — мужик сделал. Он даже гордился собой — тем, что не юлит, не врёт, не тянет. Пришёл и сказал. По-мужски. Он вошёл в квартиру двадцать минут восьмого. Лена стояла у плиты, помешивала...

В аптеке на улице Кольцовской — той самой, где раньше была булочная, а ещё раньше, говорят, лавка скобяных товаров купца Нечаева, чью фамилию город помнил дольше, чем фамилии трёх последних руководителей, — Тамара Петровна Суслова узнала о себе кое-что новое. Оказывается, она не может позволить себе таблетки от давления. — Две тысячи четыреста, — повторила фармацевт, девочка лет двадцати с таким терпеливым голосом, будто разговаривала с пожилым котом, который пришёл за кормом, но забыл, за каким именно...

Глеб сломал руку в двенадцать лет — из-за Лёхи. Это потом уже, через двадцать два года, он будет сидеть в кафе «Дон Бургер» на Красной и крутить обручальное кольцо на пальце, слушая, как Лёха рисует схему на салфетке. А тогда, в Красноярске, в районе Зелёной Рощи, они полезли на заброшенную стройку. Лёха, конечно, первый. Лёха всегда первый. «Давай, там нормально, я вчера лазил, реально не скользко». Глеб полез — не потому что хотел, а потому что не полезть означало стать тем, кто стоит внизу и ждёт...

Есть слова, после которых в квартире меняется воздух. Не сразу — сначала просто становится тихо, как будто кто-то выключил звук. А потом ты понимаешь, что пытаешься дышать, но не можешь вдохнуть. Егор Лапин скажет эти слова завтра вечером. А пока — пока он стоит на кухне, смотрит в открытый холодильник и слушает, как капает кран. Тот самый кран, который он обещал починить ещё в октябре. Руки не доходили. Вернее, доходили: до смены на заводе к семи, до ипотечного платежа двадцать пятого числа, до ночных бутылочек для Аси, до Ваниных истерик в прихожей детского сада...

Чемодан стоял в коридоре с обеда — маленький, чёрный, на колёсиках, с биркой от прошлой командировки, которую Роман так и не оторвал. Наталья каждый раз об него спотыкалась, проходя на кухню. Раньше это раздражало. Теперь — не замечала. — Наташ, ты мой серый свитер не видела? Который с горлом? — В шкафу, вторая полка. Я его постирала. Роман зашёл в спальню, выдвинул ящик, долго копался. Вернулся с другим свитером — синим. — Серый не нашёл. Возьму этот. Она могла бы встать, подойти, найти за двадцать секунд...

Геннадий пришёл в шесть сорок девять. Как всегда. Ключ повернулся — один оборот, пауза, второй — и Настя почувствовала, как привычно сжался живот. Не от страха. От готовности. Суп горячий. Хлеб нарезан. Полотенце в ванной — свежее, третье за день, он не любит влажные. Тапки у порога — мыском к двери, чтобы сразу вставить ногу. Всё так, как должно быть. — Привет, — Геннадий поцеловал её в висок. Привычно, как ставят штамп. — Соня где? — Доедает. Суп немного остыл, я разогрею. — Не надо, я сам. Он...