неВЫДУМАННЫЕ истории

Бахилы всё время сползали. Никита поправлял их носком, потом рукой — и снова, как назло. Он запомнил эту мелкую, унизительную суету: не коридор и не стерильный запах, а то, как он, взрослый мужчина, стоит у двери и думает о бахилах, лишь бы не думать о том, зачем они сюда пришли. Полина сидела рядом, прямая, со сложенными на коленях руками, и листала на телефоне какие-то списки. Она всегда листала списки: продуктов, задач, анализов, вопросов к врачу. Списки были её способом справляться с миром: если записала — значит, контролируешь...

Кофемашина снова сломалась. Лена Сотникова стояла перед ней с пустой кружкой и смотрела, как из носика капает что-то мутное, совсем не похожее на кофе. За спиной кто-то хмыкнул. — Она так с утра. Айтишники обещали посмотреть. Лена обернулась. Кирилл Астахов из отдела продаж. Высокий, седина на висках, пиджак без галстука. Она видела его на совещаниях, иногда пересекались по клиентам — он вёл крупных, она обычных. Здоровались, не больше. — Может, пнуть? — спросила Лена. — Можно. Но я бы предложил другой вариант...

Детский шампунь пах клубникой. Искусственной, приторной — но Полина его обожала и требовала именно этот, с розовым единорогом на этикетке. Алёна выдавила на ладонь густую розовую массу и начала намыливать дочери голову. Полина сидела в ванне, болтала ногами в пене и рассказывала про Ксюшу из танцевального, которая «задаётся, потому что у неё папа на джипе». — А у нас папа на чём? — спросила Полина, задрав голову. — Глаза закрой, щипать будет. На маршрутке папа. — Это не считается. — Считается. Главное — доехать...

На плите шипела сковородка, из колонки негромко играл джаз, и Игорь двигался между холодильником и разделочной доской так, будто всю жизнь этим занимался. Даша сидела на табуретке у окна, поджав под себя ногу, и смотрела на него. Высокий, в серой футболке. Волосы ещё влажные после душа. Он обернулся, поймал её взгляд и улыбнулся — легко, тепло, будто она единственный человек в мире, на которого стоит смотреть. — Сейчас всё будет, — сказал он. — Не подглядывай. Она улыбнулась в ответ. Ей было двадцать девять, и впервые за четыре года ей не нужно было убеждать себя, что всё хорошо...

Будильник зазвонил в шесть, как всегда. Алёна открыла глаза и несколько секунд смотрела в потолок, не двигаясь. Тело было тяжёлым, будто ночью кто-то насыпал в неё песка. Она выключила звук, села на кровати и машинально потёрла виски. На кухне уже горел свет — мать встала раньше. Алёна прошла в ванную, включила холодную воду, плеснула в лицо. В зеркале отразилось что-то серое и помятое. Двадцать девять лет, а выглядит на все сорок. Она отвернулась, не дав себе додумать. На кухне пахло подгоревшим хлебом и растворимым кофе...

Лифт, как обычно, не работал. Вера поднималась на седьмой этаж пешком, придерживая сумку с продуктами локтем и стараясь не думать о том, что картошка в пакете весит килограмма три, а колени уже не те, что в двадцать пять. На площадке между пятым и шестым она остановилась отдышаться. Сквозь мутное окно пробивался серый январский свет — тот самый воронежский зимний свет, от которого не холодно и не тепло, а просто никак. В квартире пахло чем-то вчерашним. Вера включила свет в прихожей, скинула ботинки, прошла на кухню...

В галерее «Типография» пахло свежей краской и кофе из автомата у входа. Макс Дорохов стоял у инсталляции из гнутых труб и делал вид, что понимает замысел художника. На самом деле он ждал. Девушка из Tinder — Алина, двадцать шесть лет, что-то связанное с маркетингом — написала, что опаздывает. Потом написала, что пробки. Потом перестала отвечать. Макс понимал, что она не придёт, но продолжал стоять, потому что уйти первым означало признать поражение. Антон ткнул его локтем. — Смотри, — он кивнул на афишу у стены...

Вера стояла у раковины в чужой кухне и тёрла руки под холодной водой, хотя знала — не отмоется сразу, придётся ходить так до вечера. За спиной гремела посуда: Тамара Ивановна расставляла тарелки из сервиза, того самого, «чешского», который доставали дважды в год — на Новый год и на её день рождения. — Ты свёклу тоньше режь, — сказала свекровь, не оборачиваясь. — А то потом не промаринуется. — Хорошо. Вера вытерла руки о полотенце — белое, с вышитыми петухами, — и вернулась к разделочной доске. Она резала свёклу тонко...

Ключ повернулся туго — Катя в который раз подумала, что надо бы смазать замок, и в который раз забыла об этом сразу, как только открыла дверь. В прихожей стояли чужие сапоги. Коричневые, на устойчивом каблуке, с золотистой пряжкой. Катя их узнала бы из тысячи. — Тёмочка, не беги по коридору, упадёшь! Голос Тамары Григорьевны доносился из кухни — густой, хорошо поставленный. Тридцать лет в школе: такой голос не теряет силу даже на пенсии. Тёма вылетел навстречу — уже в домашних штанах и футболке с динозавром...

Пироги остывали на подоконнике, накрытые чистым полотенцем в синюю клетку. Вера помнила это полотенце с детства — мать накрывала им тесто, когда оно подходило. Теперь тесто месила Вера, а мать лежала на Северном кладбище, участок 47, ряд 12. Сорок дней. Вера приехала в квартиру матери за два часа до поминок — прибраться, расставить посуду, проветрить. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лифта в хрущёвке не было, и она поднялась на третий этаж, привычно перешагнув выбитую ступеньку между вторым и третьим...

Лампочка на площадке мигала третью неделю. Света каждый раз думала: надо сказать Олегу, пусть вкрутит новую. И каждый раз забывала — утром не до того, вечером не до того, а между утром и вечером была работа, садик, ужин, посуда и короткий провал в сон. Тёма возился с молнией на куртке. Шесть лет, а до сих пор не научился застёгивать сам — Света знала, что это она виновата, проще сделать за него, чем ждать. — Давай помогу. Она присела на корточки, потянула бегунок. Пальцы привычно нашли заевшее место...

Овсянка пузырилась в кастрюле — лениво, нехотя, будто ей тоже не хотелось вставать в шесть утра. Марина помешивала её деревянной ложкой и смотрела в окно, на серый сентябрьский двор. Никита ещё спал. Настя — тоже. В квартире было тихо, и можно было постоять вот так, одной, ни о чём не думая. Просто смотреть, как каша медленно густеет, как за окном светлеет небо, как на подоконнике покачивается засохший фикус, который она забыла полить ещё на прошлой неделе. Марине было двадцать восемь. Одиннадцать...