Пироги остывали на подоконнике, накрытые чистым полотенцем в синюю клетку. Вера помнила это полотенце с детства — мать накрывала им тесто, когда оно подходило. Теперь тесто месила Вера, а мать лежала на Северном кладбище, участок 47, ряд 12.
Сорок дней.
Вера приехала в квартиру матери за два часа до поминок — прибраться, расставить посуду, проветрить. В подъезде пахло сыростью и кошками. Лифта в хрущёвке не было, и она поднялась на третий этаж, привычно перешагнув выбитую ступеньку между вторым и третьим. Мать всегда говорила: «Когда-нибудь я об неё убьюсь». Не убилась. Инсульт случился на кухне, у плиты. Кастрюля с супом выкипела, соседка снизу почувствовала запах гари и вызвала участкового. Это было в середине сентября, бабье лето, окна нараспашку — поэтому соседка и учуяла.
Вера открыла дверь и замерла на пороге.
Запах. Корвалол, старые вещи, что-то сладковато-пыльное — так пахнет в квартирах, где долго болели. Вера знала этот запах: последние полгода она приезжала сюда через день, возила мать по врачам, покупала лекарства, выслушивала жалобы. Теперь жаловаться было некому.
Она прошла на кухню, открыла форточку. Октябрьский воздух — сырой, с привкусом палой листвы — потянулся внутрь, шевельнул занавеску. Вера постояла, глядя во двор. Тополь под окном уже почти облетел, и сквозь редкие жёлтые листья было видно детскую площадку: ржавые качели, лавочка, на которой мать сидела когда-то с ней, маленькой, и с братом Геной.
«Ладно, — сказала себе Вера. — Хватит».
Она достала из сумки фартук, надела его поверх чёрного платья и начала протирать стол.
Геннадий приехал с женой и опоздал на сорок минут.
Вера уже успела разложить закуски, нарезать хлеб, поставить на плиту кастрюлю с картошкой. Гости — человек пятнадцать, родственники и соседки — сидели в большой комнате, негромко переговариваясь. Тётя Люба, мамина двоюродная сестра, рассказывала, какой Зинаида была в молодости: «Красавица, певунья, за ней полпосёлка бегало».
Вера слушала вполуха. Она помнила другую мать — усталую, вечно недовольную, с тяжёлым взглядом и привычкой говорить: «Ты же понимаешь, Вера, кроме тебя некому».
Дверь хлопнула, и в прихожей раздался голос брата:
— Пробки жуткие, весь центр стоит!
Геннадий вошёл в комнату, большой, громкий, в тёмном пиджаке и белой рубашке. За ним — Ольга, его жена: сорок пять лет, крашеные волосы, выражение лица, которое Вера называла про себя «я здесь главная».
— Светлая память, — сказал Геннадий, обведя взглядом стол. Сел во главе — на мамино место. Никто не возразил.
Ольга села рядом, поправила салфетку, окинула стол оценивающим взглядом.
— Вера, а горячее когда?
— Сейчас подам, — Вера встала. Она всегда вставала, когда просили.
Марина появилась, когда уже ели горячее.
Она вошла в чёрном платье, которое сидело на ней идеально, — стройная, ухоженная, со свежим маникюром. Глаза припухшие, но тушь не потекла. Вера подумала: наверное, водостойкая.
— Простите, — сказала Марина, прижимая руку к груди. — Я не могла... мне так тяжело...
Тётя Люба тут же обняла её:
— Бедная девочка. Ты же младшенькая, тебе тяжелее всех.
Вера промолчала. Она резала пирог.
После того как гости разошлись — тётя Люба последней, долго прощаясь в прихожей, — остались втроём: Вера, Геннадий и Марина. Ольга курила на балконе, но дверь оставила приоткрытой, чтобы слышать.
— Надо поговорить, — сказал Геннадий. Он сидел на диване, расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. — По-семейному, без юристов и нотариусов. Мы же не чужие.
Марина кивнула. Она сидела в кресле у окна, поджав ноги, и выглядела маленькой и беззащитной. Вера знала эту позу — сестра принимала её каждый раз, когда не хотела брать ответственность.
— Квартира, дача, машина, — Геннадий загнул три пальца. — Это основное. Квартиру, я думаю, продаём. Делим на троих. Дачу... — он замялся. — Дачу тоже, наверное. Там всё равно одни развалины.
— А машина? — спросила Марина.
Геннадий откашлялся.
— Машина... Ну, машину я забираю. Я же её обслуживал, техосмотры делал, мама мне ещё при жизни говорила, что она моя.
Вера посмотрела на брата. Мать говорила много чего. Вере она говорила, что квартира останется ей — «ты же единственная, кто за мной ухаживал». Но бумаг не осталось, только слова. Слова к делу не пришьёшь.
— Хорошо, — сказала Вера. — Машина тебе.
Марина кивнула. Ольга на балконе затушила сигарету.
— Значит, договорились. — Геннадий хлопнул себя по колену. — Вот и славно. Без скандалов, по-человечески. Мама бы одобрила.
Вера подумала: мама бы сказала, что Генка всегда умел устроиться. Но вслух не произнесла.
Уже вечером, когда брат с Ольгой уехали, а Марина ушла к своему Виталику, Вера осталась одна. Надо было прибраться: помыть посуду, вынести мусор, убрать остатки еды.
Она мыла тарелки и смотрела в окно. Фонарь во дворе горел тускло, и казалось, что за стеклом не город, а какая-то пустота.
Телефон пиликнул. Сообщение от Кирилла: «Мам, ты когда домой?»
«Скоро», — написала Вера. Потом подумала и добавила: «Через час».
Она вытерла руки, села за кухонный стол. Надо было собрать мамины документы — на следующей неделе идти к нотариусу, открывать наследственное дело. Вера достала из серванта папку, которую мать называла «важное»: свидетельства, выписки, квитанции.
Квитанции.
Вера начала перебирать их — машинально, не особо вчитываясь. Газ, свет, вода...
Она остановилась.
Долг по ЖКХ. Двести пятнадцать тысяч рублей.
Три с половиной года неоплаченных счетов. Мать говорила, что всё оплачено. Мать говорила: «Не лезь, я сама разберусь».
Вера смотрела на цифры и чувствовала, как что-то сжимается в груди. Не удивление — она давно разучилась удивляться. Скорее усталость. Та самая, привычная, от которой хочется сесть и не вставать.
«Ладно, — подумала она. — Двести пятнадцать. Разделим на троих — чуть больше семидесяти на каждого. Неприятно, но не катастрофа».
Она сложила квитанции обратно в папку и выключила свет на кухне.
Если бы она знала, что двести пятнадцать — это только начало.
Справедливый раздел
Семейный совет назначили на субботу. Вера предложила встретиться у матери — всё равно квартира стоит пустая, а ехать куда-то в кафе не хотелось. Геннадий согласился: «Заодно посмотрим, что там с ремонтом, может, цену поднять получится».
Вера приехала первой. Протёрла пыль, поставила чайник, достала из шкафа чашки. Те самые, с золотой каёмкой, из маминого сервиза. Мать берегла их для гостей и доставала только по праздникам. Теперь праздников больше не будет.
Геннадий пришёл с Ольгой.
Вера не приглашала невестку — она вообще думала, что поговорят втроём, по-семейному, как Гена и предлагал. Но Ольга вошла следом за мужем, сняла пальто, огляделась:
— А ничего квартирка. Метров шестьдесят?
— Пятьдесят восемь, — ответила Вера.
— Трёшка, почти центр, даже с таким ремонтом... Миллиона за четыре уйдёт точно. Может, и за четыре двести, если покупатель нормальный попадётся.
Ольга села за стол, положила перед собой телефон. Геннадий сел рядом, расстегнул пиджак.
— Марина едет, — сказала Вера. — Сказала, пробки.
Ольга хмыкнула:
— У неё всегда пробки.
Марина приехала через двадцать минут. Извинялась, разматывала шарф, жаловалась на погоду. Села в кресло — в то же самое, у окна.
— Ну что, — Геннадий хлопнул ладонями по столу. — Давайте по делу. Квартира, дача, машина. Машину мы уже решили — я забираю. С квартирой тоже понятно: продаём, делим на три равные части. Остаётся дача.
— С дачей сложно, — сказала Вера. Она уже узнавала — ездила в садовое товарищество, разговаривала с председателем. — Там документы не в порядке. Межевание не делали, кадастровый номер старый. И ещё...
— Ещё что? — Геннадий нахмурился.
Вера помолчала. Она хотела сказать про долги — и по коммуналке, и по даче. Хотела положить на стол квитанции. Но посмотрела на брата, на его уверенное лицо, на Ольгу с её прищуром — и вдруг почувствовала, что слова застревают в горле.
— Потом расскажу, — сказала она. — Давайте сначала с квартирой.
— Вот это правильно. — Ольга кивнула. — По порядку надо. Гена, ты говорил про оценщика?
Следующий час они обсуждали квартиру: кого звать на оценку, когда выставлять, кто будет показывать покупателям. Геннадий говорил уверенно, Ольга поддакивала и уточняла. Марина молчала, листала ленту в телефоне. Иногда поднимала глаза и кивала — чему именно, было непонятно.
Вера слушала и думала о том, что никто не спросил, как она справляется. Никто не предложил помочь с документами. Никто не поинтересовался, что там с работой, с Кириллом, с ипотекой.
— Кстати, — Ольга повернулась к ней, — тебе же проще всего с бумагами разбираться. Ты же бухгалтер. Может, возьмёшь на себя?
— Оформление наследства, — уточнил Геннадий. — Нотариус там, документы... Ты же уже ходила, да? Вот и продолжай. А мы потом подъедем, подпишем что надо.
Вера посмотрела на брата. Потом на сестру. Марина смотрела в телефон.
— Хорошо, — сказала Вера. — Я займусь.
Как всегда.
Про долги она заговорила уже в конце, когда Ольга надевала пальто, а Геннадий проверял сообщения в телефоне.
— Там есть ещё кое-что, — сказала Вера. — Долг по коммуналке. Больше двухсот тысяч.
Геннадий поднял голову:
— Сколько?
— Двести пятнадцать. За три с половиной года.
— Ничего себе. — Он присвистнул. — Мать накопила, однако. Ну ладно, разберёмся. Это ж не катастрофа, если на троих разделить.
— По семьдесят с небольшим, — подсказала Ольга. Она считала быстро.
— Вот. Терпимо. Вера, ты запиши это, когда с нотариусом будешь говорить. Узнай, как оплачивать — с наследства вычитают или отдельно.
Вера кивнула. Она хотела сказать про дачу — что там тоже что-то не так, что председатель обмолвился про какой-то «залог». Но Геннадий уже шёл к двери, а Ольга застёгивала сапоги, и момент как-то прошёл.
— Ну всё, — сказал Геннадий из прихожей. — Созвонимся. Вера, ты молодец, что всё организовала.
Дверь закрылась.
Марина осталась — допивала чай, листала что-то в телефоне. Вера убирала со стола.
— Марин, — сказала она. — Ты на следующей неделе сможешь со мной к нотариусу съездить? Там подписи нужны от всех наследников.
Марина подняла глаза:
— На следующей неделе? Ой, не знаю. У Сони соревнования, я обещала её отвезти. Давай я тебе позвоню?
— Ладно.
Марина допила чай, встала, потянулась.
— Спасибо за всё, Вер. Ты такая... надёжная. Не знаю, что бы мы без тебя делали.
Она поцеловала сестру в щёку — мимолётно, одними губами — и ушла.
Вера осталась одна.
Она сидела за столом, смотрела на пустые чашки с золотой каёмкой и думала: «Надёжная. Всю жизнь надёжная. А кто надёжный для меня?»
Потом встала, помыла посуду и поехала домой.
МФЦ находился в торговом центре, между магазином детской одежды и салоном связи. Вера взяла талон, села в очередь. Впереди было четырнадцать человек.
Она достала телефон, открыла калькулятор. Квартира — допустим, четыре миллиона двести тысяч. Минус долг по коммуналке — двести пятнадцать тысяч. Минус услуги нотариуса и риелтора — ещё тысяч двести пятьдесят. Делим на три... Получается больше миллиона каждому. Неплохо. Можно будет ипотеку подсократить.
Она закрыла калькулятор и открыла госуслуги. Проверить, нет ли чего на материном имени.
Через двадцать минут, когда её номер высветился на табло, Вера всё ещё сидела, глядя в экран телефона. Девушка за стойкой позвала дважды:
— Талон двести восемнадцать! Женщина, это вы?
Вера встала. Ноги плохо слушались.
— Мне нужно... — Она откашлялась. — Мне нужна выписка из ЕГРН на земельный участок. Вот кадастровый номер.
Девушка взяла бумажку, застучала по клавиатуре. Вера ждала. Она уже знала, что увидит.
— Так. — Девушка повернула монитор. — На этот участок зарегистрировано обременение. Залог в пользу микрофинансовой организации «Деньги Сразу». Дата регистрации — апрель прошлого года.
Вера смотрела на экран и не понимала слов. То есть понимала, конечно, — она же бухгалтер, она знает, что такое залог и что такое обременение. Но как-то не могла соединить эти слова с мамой, с дачей, с летом, с запахом флоксов у калитки.
— Какая сумма? — спросила она.
— Это вам в организацию надо. Я только факт обременения вижу.
Вера кивнула, взяла выписку, отошла от стойки.
Она позвонила в «Деньги Сразу» в тот же день. Женский голос, вежливый, механический:
— Задолженность по договору номер... составляет шестьсот двадцать тысяч рублей, включая начисленные проценты. Основной долг — двести восемьдесят тысяч, проценты за пользование и просрочку — триста сорок тысяч. Срок погашения истёк. Ваш вопрос передан в юридический отдел.
Шестьсот двадцать тысяч.
Вера положила трубку и долго сидела в машине, глядя на стену парковки. Серый бетон, трещина от пола до потолка, чьи-то граффити: «Лена + Макс = любовь».
Мать брала микрозаймы. Под залог дачи. «На лечение», наверное. Или на что-то ещё — Вера уже не узнает. Мать никогда не говорила про деньги, только жаловалась, что пенсии не хватает. А Вера давала ей каждый месяц по пять тысяч, иногда по десять. Думала, что помогает.
Она достала телефон. Надо позвонить Геннадию. Рассказать.
Палец завис над экраном.
«Не сейчас, — подумала Вера. — Сначала узнаю всё. Может, там ещё что-то есть».
Она завела машину и поехала домой.
Чай, который она заварила в тот вечер, так и остыл на столе — она забыла про него и легла спать в десять, хотя обычно ложилась в полночь.
Ей приснилась мать. Мать сидела на даче, на крылечке, и чистила яблоки. «Ты же понимаешь, Вера, — говорила она, — кроме тебя некому».
Вера проснулась в три ночи и до утра смотрела в потолок.
Чужие долги
Геннадий не брал трубку.
Вера звонила трижды — утром, в обед и вечером. Телефон гудел, потом включалась голосовая почта: «Абонент не может ответить на ваш звонок...» Она написала в мессенджер: «Гена, нужно поговорить. Срочно. По наследству». Сообщение доставлено. Прочитано. Ответа нет.
На следующий день он позвонил сам — в разгар рабочего дня, когда Вера сводила квартальный отчёт. Голос у него был недовольный:
— Ну что там у тебя? Я на совещании был, не мог говорить.
Вера вышла в коридор, прикрыла дверь.
— Гена, с дачей проблема. Мама оформила её в залог. Микрозайм. Долг с процентами — больше шестисот тысяч.
Пауза. Потом:
— Что? Какой залог? Какой микрозайм?
Вера объяснила. Коротко, по пунктам — она готовилась к этому разговору, записала всё на бумажке. «Деньги Сразу», апрель прошлого года, основной долг двести восемьдесят тысяч, проценты — ещё триста сорок, юридический отдел.
Геннадий слушал молча. Потом сказал:
— А почему ты раньше не проверила?
Вера почувствовала, как сжимается что-то в груди.
— Гена, я узнала позавчера. Я тебе сразу...
— Надо было раньше проверять. Перед тем как мы всё это обсуждали. Теперь что делать?
Он говорил так, будто это она виновата. Будто она должна была знать — про мамины долги, про залог, про всё. Вера хотела ответить, что мать никому ничего не говорила, что она сама платила за неё каждый месяц, что приезжала, убирала, возила по врачам, — но слова застряли в горле, как тогда, на семейном совете.
— Ладно. — Геннадий вздохнул. — Надо разбираться. Ты к юристу ходила?
— Записалась на пятницу.
— Вот и сходи. Узнай, что можно сделать. Эти микрозаймы — там же какие-то проценты бешеные, может, через суд можно снизить? Или вообще признать недействительным — мать же пенсионерка была, может, её обманули.
— Я узнаю.
— Вот. И потом мне скажешь. А сейчас давай, мне тут ещё работать.
Он повесил трубку, не попрощавшись.
Вера стояла в коридоре, смотрела на телефон. На экране светилась фотография Геннадия из семейного чата — он там улыбался, загорелый, на фоне моря. Это с прошлого отпуска, они тогда летали в Турцию всей семьёй.
«Ты к юристу ходила?» — спросил он. Не «мы пойдём», не «давай вместе», а «ты».
Как всегда.
С Мариной было ещё хуже.
Вера звонила ей два дня. Первый день — сброс после третьего гудка. Второй день — телефон выключен. Вечером пришло сообщение: «Сейчас не могу говорить, давай завтра».
Завтра она тоже не позвонила.
Вера написала: «Марин, это серьёзно. Долги по наследству. Больше восьмисот тысяч в сумме».
Ответ пришёл через четыре часа: «Ого! Откуда столько?»
Вера позвонила снова. На этот раз Марина взяла трубку.
— Ой, привет! Я только увидела. Ты написала про долги — какие долги?
Вера объяснила. По ЖКХ, по даче, по микрозайму. Марина слушала, охала, переспрашивала:
— Подожди, а сколько по коммуналке? Двести пятнадцать? А по даче?
— Шестьсот двадцать.
— Это же... это же больше восьмисот тысяч! Вера, это очень много!
— Восемьсот тридцать пять, если точно. Я посчитала.
— И что теперь? Мы должны платить?
— Долги наследуются. Вместе с имуществом.
Марина замолчала. Вера слышала в трубке какие-то звуки — то ли телевизор, то ли разговор на заднем плане. Потом Марина сказала:
— Слушай, я не понимаю, при чём тут мы? Это же мама набрала долгов. Не мы. Это несправедливо.
— Марин, по закону...
— Закон законом, но это несправедливо. Виталик говорит, можно отказаться от наследства. Ты не думала?
Вера сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Можно, — сказала она медленно. — Но тогда — от всего. И от квартиры тоже. А я уже потратилась — на похороны, на поминки, на нотариуса. И потом... это же мамина квартира. Наша.
— Ну да, — Марина помолчала. — Ну да, конечно. Я просто подумала...
— Марин, нам надо вместе это решать. Втроём.
Снова пауза. Потом:
— Ладно, Вер, мне сейчас бежать надо, Соню забирать. Давай созвонимся на неделе? Ты же к юристу идёшь?
— В пятницу.
— Ну вот. Сходи, узнай всё, а потом расскажешь.
— Марин, ты сама прийти не можешь?
— В пятницу? Не, в пятницу никак. У Виталика день рождения, мы в ресторан идём. Давай ты сама, а потом мне скажешь?
Вера хотела ответить что-то резкое. Хотела сказать: это и твои долги тоже, твоя дача, твоё наследство. Но вместо этого сказала:
— Хорошо.
— Ты лучшая, Вер! — Голос Марины был лёгкий, благодарный. — Всё, целую, побежала!
Гудки.
Вера положила телефон и долго сидела, глядя в окно. За окном было темно — ноябрь, пять вечера, а уже ночь. Фонарь во дворе мигал, как всегда, — лампочку меняли в сентябре, но она снова барахлила.
«Ты лучшая», — сказала Марина. Вера слышала это сотни раз. После того как одолжила сестре денег и не получила обратно. После того как сидела с Соней, пока Марина ездила на курорт с первым мужем. После того как оплатила половину свадьбы со вторым.
Ты лучшая, Вер. Ты такая надёжная. Не знаю, что бы мы без тебя делали.
А она всегда отвечала: «Да ладно, свои же».
Свои.
Юрист принял её в пятницу, в три часа дня.
Кабинет был маленький, заставленный папками. На стене — диплом, фотография с какой-то конференции, календарь с котятами. Юрист — мужчина лет пятидесяти, с усами и уставшими глазами — слушал внимательно, делал пометки в блокноте.
— Значит, три наследника, — подытожил он. — Квартира, земельный участок с обременением, автомобиль. Долги: двести пятнадцать тысяч по ЖКХ и шестьсот двадцать тысяч по микрозайму. Итого восемьсот тридцать пять тысяч.
— Да.
— И вы хотите знать, как делятся долги?
— Да.
Юрист откинулся на спинке кресла.
— По закону долги наследуются пропорционально долям. Вы трое — наследники первой очереди, доли равные. Значит, на каждого — около двухсот восьмидесяти тысяч.
— А если кто-то не платит?
Юрист посмотрел на неё долгим взглядом.
— Вот это хороший вопрос. Формально — каждый отвечает в пределах стоимости того, что получил. Но на практике... — он развёл руками. — Кредиторы идут к тому, кого проще найти. Кто берёт трубку, кто приходит на переговоры, кто отвечает на письма. А потом уже с него — регресс к остальным. Если получится взыскать.
— То есть... если брат и сестра не будут платить, искать будут меня?
— Скорее всего. Вы же, как я понимаю, всеми документами занимаетесь?
Вера кивнула.
— Вот. Значит, вы — контактное лицо. Вас и найдут первой.
Вера молчала.
— Вы можете подать иск на сонаследников, — продолжал юрист. — Через суд разделить долговые обязательства, получить решение. Тогда каждый будет отвечать за свою часть официально. Но это время, деньги, нервы. И не факт, что они заплатят — у людей бывает, знаете ли, «ничего на счетах».
Вера знала. У Геннадия вечно кредиты, у Марины — ничего своего, всё на Виталике.
— Что вы посоветуете?
— Честно? — Юрист снял очки, потёр переносицу. — Попробуйте договориться по-хорошему. Разделите долги на бумаге, пусть каждый заплатит свою часть. Если не получится — готовьтесь к суду. И к тому, что родственников у вас станет меньше.
Вера встала, поблагодарила, заплатила за консультацию. Три тысячи рублей из своего кармана.
Вышла на улицу. Моросило. Она забыла зонт и шла до машины, чувствуя, как мелкие капли оседают на волосах, на плечах, на лице.
«Родственников станет меньше», — сказал юрист.
А были ли они — родственники?
Досудебная претензия пришла в начале декабря.
Конверт из почтового ящика, официальный бланк. «ООО МФК "Деньги Сразу"... задолженность по договору... просим погасить в тридцатидневный срок... в противном случае будем вынуждены обратиться в суд...»
И сумма. Шестьсот двадцать тысяч рублей.
На имя Веры Сергеевны Логиновой.
Не Геннадия. Не Марины. Только её.
Вера сидела на кухне, смотрела на эту бумажку, и чувствовала странное спокойствие. Не злость, не обиду — просто пустоту. Как будто она давно это знала. Как будто всё шло к этому с самого начала.
Она достала телефон и открыла семейный чат. Последнее сообщение — от Ольги, фотография торта: «Спасибо всем за поздравления!» Это было на прошлой неделе, у Геннадия был какой-то юбилей на работе.
Вера начала набирать сообщение. Потом стёрла. Начала снова. Снова стёрла.
Положила телефон на стол и долго сидела в тишине.
За стеной сосед смотрел футбол — глухо доносились крики комментатора и иногда рёв трибун.
Вера подумала: а ведь мама тоже так сидела. Одна, в своей кухне, с квитанциями, которые не могла оплатить. И никому не говорила. Потому что — кому?
«Кроме тебя некому», — говорила мать. И Вера приходила. Всегда.
А теперь мать умерла, и оказалось, что «некому» — это буквально. Некому помочь. Некому разделить. Никого.
Кирилл пришёл в одиннадцать — поздно, но он предупреждал, что будет в колледже допоздна, зачёт. Увидел мать на кухне, свет не включён, только экран телефона светится.
— Мам? Ты чего в темноте?
Вера вздрогнула:
— А? Задумалась.
Кирилл включил свет, посмотрел на стол. Увидел конверт.
— Это что?
— Ничего. Спать иди.
— Мам. — Он сел напротив. — Что происходит?
Вера хотела сказать: «Всё нормально, не твоё дело, не грузись». Но посмотрела на сына — на его серьёзное лицо, на хмурые брови — и вдруг поняла, что больше не может. Не может молчать.
И рассказала. Всё. С самого начала.
Точка
Кирилл слушал молча.
Вера говорила долго — путано, перескакивая с одного на другое, иногда возвращаясь назад. Про бабушкины долги, про дядю Гену, который забрал машину и исчез, про тётю Марину, которая «не может в пятницу», про юриста, про претензию. Про то, как она звонила, писала, пыталась — и каждый раз оказывалась одна.
Когда закончила, во рту было сухо, а в глазах щипало. Она давно не плакала — разучилась, наверное.
Кирилл молчал. Потом сказал:
— Мам.
— Что?
— А почему ты вообще с ними разговариваешь?
Вера моргнула:
— Как — почему? Они же... семья.
— Семья. — Кирилл усмехнулся, но невесело. — Мам, они тебя используют. Всегда использовали. Сколько я себя помню — ты постоянно что-то для них делаешь. Деньги даёшь, документы оформляешь, на поминки готовишь. А они что?
— Кирюш...
— Что — Кирюш? — Он повысил голос, но тут же осёкся, заговорил тише. — Я не маленький уже. Я вижу. Дядя Гена приезжает раз в год, сидит как король, потом уезжает. Тётя Марина звонит, только когда ей что-то надо. Они тебя даже на день рождения не поздравляют нормально — смс-ка в общий чат, и всё. А ты для них...
Он замолчал, махнул рукой.
— Ты для них — обслуга, — договорил он. — Бесплатная обслуга.
Вера хотела возразить. Хотела сказать, что он не понимает, что в семье так бывает, что она старшая сестра и должна... что?
Она замерла.
Должна — что?
— Мам. — Кирилл смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не замечала. Не злость — что-то похожее на боль. — Ты всю жизнь им помогаешь. А они тебе?
Вера молчала.
— Хоть раз, — сказал Кирилл. — Хоть раз они тебе помогли?
Она попыталась вспомнить. Когда разводилась — нет, справлялась сама. Когда болела, лежала с температурой сорок — нет, сама. Когда ипотеку оформляла — нет, Геннадий сказал «разберёшься», Марина сказала «ой, я в этом не понимаю».
— Вот, — сказал Кирилл. — Вот и всё.
Он встал, открыл холодильник, достал молоко.
— Хочешь, чаю сделаю?
Вера смотрела на сына — на его худую спину, на сутулые плечи — и чувствовала, как что-то меняется внутри. Не резко, не сразу. Как будто трещина пошла по стеклу, которое она считала целым.
— Да, — сказала она. — Сделай.
Последняя попытка была в воскресенье.
Вера написала в семейный чат: «Нужно встретиться. Важно. Про наследство и долги. Давайте в субботу у мамы».
Геннадий ответил через час: «В субботу не могу, дела на работе».
Марина ответила смайликом с грустным лицом и написала: «Попробую».
В субботу Вера приехала к одиннадцати. Ждала до часу. Никто не пришёл.
Геннадий написал в двенадцать: «Извини, не вырвался, давай перенесём».
Марина не написала ничего.
Вера сидела в пустой квартире матери, смотрела на обои в цветочек, на сервант с хрусталём, на фотографию на стене — там они были втроём, маленькие, с мамой и папой, ещё до того, как папа ушёл. Вера сидела посередине, в платье в горошек. Ей было лет шесть.
Она достала телефон и позвонила Геннадию. Долгие гудки, потом:
— Да?
— Гена, надо поговорить. Я в маминой квартире.
— Вера, я же написал — дела.
— В воскресенье?
Пауза.
— Слушай, ну так вышло. Что-то срочное?
— Срочное. Мне пришла претензия на шестьсот двадцать тысяч. На моё имя. Тридцать дней на ответ.
— На твоё? А почему на твоё?
— Потому что я единственная, кто отвечает на звонки. Кто ходит по инстанциям. Кто вообще этим занимается.
Снова пауза. Потом Геннадий вздохнул:
— Вер, я сейчас не могу. Давай на неделе созвонимся, обсудим.
— Гена, тридцать дней. Потом суд.
— Ну так напиши им что-нибудь. Что типа рассматриваем, готовы к переговорам. Потянешь время, а там разберёмся.
— Я?
— Ну ты же бухгалтер. Ты в этом понимаешь.
Вера молчала. В трубке было слышно, как Геннадий с кем-то разговаривает — голос Ольги, неразборчиво.
— Ладно, Вер, мне пора. Созвонимся.
— Подожди. — Вера сама удивилась своему голосу. — Ты вообще собираешься платить? По своей доле?
— Конечно. — Он ответил быстро, уверенно. — Когда всё оформим, когда будет понятно, что и сколько. Всё, давай, пока.
Гудки.
Вера положила телефон на стол. Посмотрела на экран. На фотографию Геннадия — загорелый, улыбается.
Она позвонила Марине.
— Абонент временно недоступен...
Написала в личку: «Марин, ты придёшь?»
Через час пришёл ответ: «Прости, не могу, у Сони температура. Давай на следующей неделе?»
Вера перечитала сообщение. Потом открыла инстаграм Марины. Последняя сторис — полчаса назад. Марина в кафе, капучино с рисунком сердечка, подпись: «Воскресное утро с любимым».
У Сони температура.
Вера закрыла телефон. Встала. Подошла к окну.
За окном мёл первый снег — ещё робкий, мокрый, не по-настоящему зимний. Тополь во дворе стоял голый, и снежинки оседали на его ветках и тут же таяли.
Она вспомнила, как мать говорила: «В семье надо держаться друг за друга. Больше никому не нужны».
Мать была неправа. Им и друг другу — не нужны.
Вечером, дома, Вера долго сидела за столом, глядя в стену. Кирилл ушёл к другу, сказал — вернётся поздно. В квартире было тихо, только холодильник гудел.
Она достала телефон. Открыла семейный чат.
Перечитала переписку за последний месяц. Поздравления, смайлики, фотографии еды. Ни одного вопроса о том, как она. Ни одного предложения помочь.
Она начала набирать сообщение. Потом стёрла. Начала снова.
Руки немного дрожали.
«Я подаю в суд на раздел долговых обязательств пропорционально наследственным долям. Общая сумма долгов — 835 000 рублей. Доля каждого — около 278 000. Документы у юриста. Можете связаться с ним напрямую».
Добавила номер телефона юриста.
Отправила.
Потом выключила телефон.
Она сидела в тишине, чувствуя странное — пустоту, но не тяжёлую. Как будто воздух вдруг стал легче. Как будто сняла что-то с плеч — что-то, что носила так долго, что забыла, каково это — без этого.
Кирилл вернулся в одиннадцать. Вера уже лежала на диване, укрывшись пледом, смотрела какой-то сериал — не понимала сюжет, просто смотрела на картинку.
— Мам? Ты как?
— Нормально.
Он сел рядом, посмотрел на неё.
— Что-то случилось?
— Да. — Вера помолчала. — Я написала им. Что подаю в суд.
Кирилл не сказал ничего. Только кивнул и остался сидеть рядом.
Они смотрели сериал вместе — молча, не обсуждая. В какой-то момент Вера задремала, и Кирилл накрыл её вторым пледом.
Ночью ей ничего не снилось.
А утром на телефоне было четырнадцать пропущенных вызовов от Геннадия.
Она посмотрела на экран, потом отложила телефон и пошла варить кофе.
Год спустя
Сирень зацвела поздно — в конце мая, когда уже казалось, что не будет. Вера увидела её из окна кухни: бледно-лиловая, немного жиденькая, но пахла так, что чувствовалось даже сквозь стекло.
Она открыла форточку, впустила запах.
Год. Почти год с тех пор, как не стало матери.
Суд по разделу долгов прошёл в феврале. Вера ходила дважды — на предварительное и на основное заседание. Сидела на скамейке, рядом с юристом, слушала, как судья зачитывает материалы дела. Геннадий не пришёл ни разу — прислал представителя, молодого парня в мятом костюме. Марина тоже не пришла, даже представителя не нашла: просто проигнорировала повестку.
Решение было ожидаемым. Долги разделили по закону — каждому по трети. По двести семьдесят восемь тысяч. Исполнительные листы направили приставам.
В марте, ровно через шесть месяцев после смерти матери, нотариус наконец выдал свидетельства о праве на наследство. Квартиру выставили на продажу в апреле, продали в мае — за четыре миллиона сто, чуть ниже рынка, зато быстро. Покупатели — молодая пара с ребёнком, им понравился район и школа рядом. Вера отдала им ключи и не оглядывалась, когда уходила.
С дачей вышло хуже. МФО забрала её в счёт долга, продала с торгов за пятьсот тысяч. Остаток — сто двадцать тысяч — повис на наследниках и тоже был разделён судом.
После всех вычетов — долги, расходы на нотариуса, риелтора, юриста, госпошлины — от квартиры осталось около двух миллионов семисот тысяч на троих. Чуть меньше девятисот тысяч на каждого.
Вера свою долю долга погасила кредитом. Двести восемьдесят тысяч с процентами и страховкой — теперь она платит по четырнадцать тысяч в месяц, ещё почти два года. Зато от продажи квартиры направила всю свою часть на ипотеку. Срок сократился на пять лет. Не свобода, но стало ощутимо легче дышать.
Геннадий и Марина свои доли долгов так и не заплатили. Но это уже не её проблема — теперь этим занимаются приставы.
Машину Геннадий так и оставил себе. Никто не стал спорить.
С братом и сестрой Вера не общалась.
Не из обиды — просто не было о чём. После того сообщения в чате Геннадий звонил несколько дней подряд, писал, что она «разрушает семью», что «мать бы не одобрила», что «ещё можно всё решить по-человечески, без судов». Ольга прислала длинное голосовое — что Вера «неблагодарная» и «забыла, кто ей помогал». Вера так и не вспомнила — когда.
Она не отвечала. Потом они перестали писать.
Марина написала один раз, через месяц после суда: «Вер, ты чего? Обиделась что ли? Давай поговорим нормально, как сёстры».
Вера прочитала, не ответила.
На день рождения племянницы — Соне исполнилось пятнадцать — её не позвали. Узнала случайно, из инстаграма: фотографии, шарики, торт, Марина улыбается в камеру. Вера посмотрела и закрыла приложение.
Не больно. Просто — пусто.
Иногда ей снилась мать.
Не кошмары — просто сны. Мать сидела в своей кухне, на том самом месте, у окна. Смотрела во двор. Не говорила ничего, не ругала, не хвалила. Просто сидела.
Вера просыпалась с тяжёлым чувством — каким-то осадком в груди. Но к завтраку проходило. Она научилась не думать об этом слишком долго.
Однажды, в апреле, ей приснилось, что мать повернулась и сказала: «Ты справишься». И всё. Больше ничего.
Вера проснулась и заплакала — впервые за много месяцев. Не от горя, не от обиды. Просто — что-то отпустило.
Кирилл устроился на подработку ещё зимой, в январе.
Сам предложил — вернулся вечером с занятий и сказал:
— Мам, я курьером буду по выходным. Там нормально платят, и график гибкий.
Вера хотела отказаться, сказать: «Не надо, справлюсь». Привычка. Но посмотрела на сына — на его серьёзное лицо, на то, как он стоит, засунув руки в карманы, — и сказала:
— Хорошо.
Он приносил домой четыре-пять тысяч в неделю. Мелочь, но Вера откладывала эти деньги отдельно, в конверт. Говорила: «Тебе на потом». Кирилл не спорил.
Иногда, по вечерам, они сидели вместе на кухне — Вера с чаем, Кирилл с телефоном. Не разговаривали особо, просто были рядом. Вера заметила, что ей стало легче — не от того, что проблемы решились, а от того, что она больше не одна.
В мае Кирилл сказал:
— Мам, я тут подумал. Может, летом на стройку пойду? Там больше платят.
— Это тяжело.
— Ну и что. — Он пожал плечами. — Не хочу, чтобы ты одна тянула.
Вера смотрела на него и думала: когда он успел вырасти? Кажется, только вчера был мелкий, лопоухий, боялся темноты и засыпал только с ночником. А теперь — взрослый. Почти.
— Посмотрим, — сказала она. — Давай сначала сессию закроешь.
— Закрою, — ответил он. И улыбнулся — редко, коротко, но тепло.
В августе Вера ездила на кладбище — в годовщину.
Одна, с утра, пока не жарко. Привезла цветы — гладиолусы, мать любила гладиолусы, всегда сажала их на даче. Постояла у могилы, посмотрела на фотографию на памятнике. Мать смотрела с фотографии строго, чуть нахмурившись — она всегда так выходила на фото.
Вера не знала, что сказать. Не знала, есть ли смысл говорить.
Постояла минут десять, положила цветы, поправила венок.
— Ладно, мам, — сказала вслух. — Пойду.
Развернулась и пошла по дорожке к выходу.
Был тёплый день, августовский, с запахом нагретой травы. Солнце светило сквозь деревья, и тени на дорожке были резкие, чёткие. Где-то стрекотали кузнечики — монотонно, ровно, как всегда в конце лета.
Она подумала: странно, что мать здесь, под землёй. Странно, что жизнь продолжается — та же самая жизнь, с работой, с ипотекой, с Кириллом, с утренним кофе. Продолжается, как будто ничего не изменилось. И всё равно — всё другое.
Может, и хорошо, что так вышло.
Она думала об этом всю дорогу домой. Про мать, про брата, про сестру. Про наследство — квартиру, дачу, долги. Про то, как всю жизнь была «надёжной» и как устала от этого.
Может, это и было — настоящее наследство. Не деньги, не квартира. А понимание, что можно иначе. Что «семья» — это не только кровь, а ещё и выбор. И иногда правильный выбор — отпустить.
Она не была уверена.
Но впервые за долгое время ей не было тяжело от этой неуверенности.
Октябрь выдался тёплым — бабье лето затянулось, и по вечерам ещё можно было сидеть на балконе без куртки.
Вера стояла у окна и смотрела на двор.
Листья на тополе пожелтели, но ещё не облетели — висели, подсвеченные фонарём, как маленькие фонарики. Дети играли на площадке, кто-то выгуливал собаку. Обычный вечер, обычная жизнь.
Кирилл возился на кухне — разогревал ужин, гремел посудой.
— Мам, будешь есть?
— Буду.
Она отошла от окна, села за стол. Кирилл поставил перед ней тарелку — макароны, котлета, салат. Сам сел напротив.
— Как день?
— Нормально. Отчёт сдала.
— Угу. — Он кивнул, начал есть.
Они ели молча. За окном темнело — медленно, по-осеннему. Фонарь во дворе горел ровно — лампочку наконец-то заменили, и он больше не мигал.
Вера подумала: может, это и есть — жизнь. Не большие события, не драмы. Просто ужин на кухне, сын напротив, тёплый октябрь за окном. Просто — быть.
Она не знала, что будет дальше. С работой, с деньгами, с Кириллом, когда вырастет и уйдёт. Не знала, позвонит ли когда-нибудь Марина, напишет ли Геннадий. Не знала, станет ли легче — или это «легче» уже наступило, просто она не сразу заметила.
Она знала только одно: сейчас, в эту минуту, ей не тяжело.
И этого было достаточно.