Глава 1
В полдень раздался стук в сенцах.
- Ефим Игнатыч, дома? - послышался девичий голос.
Ефим открыл дверь - на пороге стояла дочь соседей, там самая Глаша, что вчера ребят успокаивала, и в руках она держала лукошко. Она застенчиво улыбнулась и произнесла:
- Мать прислала, - быстро заговорила она, чуть краснея. - Мы вот крапивы нарвали и лебедки. Может, в суп добавишь… Детям-то окромя молока супы надо есть. Хоть какие-то.
Ефим с благодарностью кивнул:
- Спасибо, Глаша. Только вот не умею я супы варить. Но то не беда, мать или сестру попрошу.
- А давай помогу. Я могу суп сварить, и заодно научу тебя, Ефим Игнатьевич.
Он усмехнулся и отступил назад:
- Ну что же, заходи...
Глаша осторожно вошла, будто боялась, что он передумает.
Сенька, заметив Глашу, улыбнулся. Он помнил её, как вчера она гладила их с братом по голове и шептала ласковые слова.
Она сварила суп из крапивы и кинула туда немного крупы, которая еще оставалась у Ефима. Вместе они и пообедали, а Фима нахваливал этот простой, по сути из ничего, суп.
***
С того дня Глаша стала приходить почти ежедневно, помогая Ефиму с детьми. Она принесла вещи от своих выросших братьев, стирала их, умывала грязные мордашки Сеньки и Ваньки, когда Ефим был на работе, и приглядывала за ними.
- Мать не ругается? - спросил Ефим.
- А чего ей ругаться, коли ты, Ефим Игнатьевич, за то, что нянчусь с ними, молока даешь с собой? Считай, в няньках у тебя я, в работницах.
- Слишком малая плата за такой труд, - тяжело вздохнул он.
- В такое страшное время и глоток молока большая ценность, - отмахнулась Глаша.
- Спасибо тебе, Глаша. Когда я их забирал, то не думал, что трудно так будет. Оказывается, что дети - это большой труд. Как же работать и воспитывать их одновременно?
- Не переживай, Ефим Игнатьевич, работай спокойно, а за детишек не тревожься, пригляжу за ними. А там, глядишь, и родня найдется.
****
Но прошло два месяца, а никто не объявился. Словно женщина пришла к их селу из ниоткуда... Видимо, не от хорошей жизни скиталась. В телеге ведь и вещей толком не было.
Вот тогда Ефим пошел из записал Ваню и Сеню на себя, хоть многие его и отговаривали.
Прошло полтора года, детишки росли, Глаша при них нянькой была, а еще стала для Ефима верным другом и собеседницей. Хоть и отступил голод, хоть еда и хлеб в домах появились, а всё же Глаша по-прежнему продолжала за молоко нянчить детей. К тому же Ефим нет-нет да подкидывал рублики девушке за старания.
Уж даже матушка её браниться стала, но характер у девушки был как кремень - ежели чего решила, так не отговорить. Привязалась она к ребятам, что не отлепишь теперь.
Мальчишки окрепли. Не было уже той страшной худобы, которая была, когда их нашли у реки. Щечки зарумянились и из глаз печаль ушла. Сенька, бойкий мальчишка, и вовсе себя взрослым чувствовал и всё порывался с Ефимом на работы ходить, а тот и брал его порой, не в силах отказать.
Ванька же был другим, более тихим и молчаливым. Он редко отходил далеко от дома, любил сидеть на завалинке и смотреть, как движутся по небу облака, как воробьи купаются в пыли. Он был ласковым и добрым мальчишкой, и заливисто смеялся, когда Глаша щекотала его. Крепко, по-детски обнимал Ефима за шею, когда тот возвращался с работы и не отлипал от него, ходя везде хвостиком. Но стоило Фиме уйти на работу, а иногда и взять с собой Сеньку, как Ванюшка к Глаше тянулся.
Глаше шел девятнадцатый год. За ней, давно уже сформировавшейся девчонкой, начали увиваться парни, а кто-то и свататься приходил.
Но всех отвергала Глафира, пока мать вдруг напрямую у неё не спросила:
- Неужто за Ефима Игнатьевича замуж собралась?
- А ежели и собралась, то что здесь такого?
- Да ты с ума сошла? Ему уж сколько лет?
- Тридцать два года, мама. Не старый он вовсе.
- Вдовец с двумя детьми, найденными у реки. На что тебе такое ярмо? - недоумевала Марья.
- А ежели я люблю его, мама? Вот всем сердцем люблю и его, и детишек этих, что уж второй год пестую. И чем он плох, как муж? У него корова есть, кур развел, да за последний год у него три десятка птицы появилось! Порося вот купил. Крепкий хозяйственник, да он даже в неурожайные годы не голодал, а еще и нам помогал. И руки у него золотые, за таким, как за каменной стеной.
- И что, замуж он тебя позвал? - усмехнулась мать, признавая правоту дочери насчет Ефима. Но думалось ей, что любовь девчонки так и останется без ответа, потому надо бы ей глупости те из головы выкинуть и замуж пойти. Да хоть за сына сапожника Семенова.
- Не позвал. Но позовет, - с уверенностью ответила Глаша.
***
Ефим замечал её взгляды, и видел, как на него смотрят в селе.
- Хорошо устроился Кузнецов, - перешептывались бабы у колодца. - Девчонку на прицеле держит подле себя, а не женится. Как бы ребенка не заделал ей. Молодая-то, глупая, поди, вскружил голову ей.
Он слышал это, злился и стыдился одновременно. Еще совсем недавно никто про него слова плохого не говорил, одно лишь уважение было, а теперь стали сплетни плохие про него да про Глашу говорить. И пресечь бы всё это надо, прекратить сплетни и слухи, да вот без этой девушки он как без рук. А еще вдруг Ефим подумал, что он не желает, чтобы она за другого замуж пошла. Не из-за детей, а вот по какой-то другой причине, в которой он сам себе боялся признаться.
****
Осень 1924-го выдалась сырой и слякотной, дожди зарядили на неделю и однажды вечером Ефим вернулся домой промокший, усталый, весь в грязи. Увидев, как Глаша отжимает тряпку, он понял, что она вымыла полы.
Изба, как всегда, была прибрана к его возвращению и Ефим снял сапоги еще в сенцах, да плащ свой там же повесил, хотя еще года два назад он бы и не заметил грязи на сапогах, так бы и прошел в свою пустую избу.
- Ефим Игнатьевич, переоденься, ты ж промок весь до нитки.
- Да, Глаша, ужасный ливень.
Он повел носом - вкусно пахло щами и лепешками. Переодевшись, он сел за стол рядом с Ваней и Сеней, которые чистые, явно после купания, уселись на лавку и ждали, когда Глаша разольет суп.
Ефим ел и чувствовал на себе взгляд Глаши. Он был какой-то настойчивый и испытывающий.
- Что-то случилось? - спросил он, с удовольствием поглощая ароматные щи.
- Случилось, - тихо, но четко ответила она.
Он медленно положил ложку и поднял на нее глаза.
- Говори, - велел он. - Неужто мальцы чего-то начудили?
Спросил, а сам не поверил - ежели и чудили они, так Глаша никогда на них не жаловалась.
- Не о них разговор.
- А о чем?
Глаша вздохнула, будто набиралась храбрости, а затем громко произнесла:
- Я замуж за тебя пойти хочу, а ты не сватаешься никак. Неужто не люба совсем? Может, дом плохо убираю, или готовлю невкусно? Скажи, чем тебе не угодна?
В избе повисла тишина, а Ефим посмотрел на нее, не веря своим ушам.
- Щи твои - язык проглотить можно, а от блеска полов в глазах рябит. Только на кой ляд тебе, молодой да ладной, вдовец с двумя приёмышами за пазухой? Смеешься ты, Глаша, или сжалиться вздумала? Мне жалости не надо.
- Я не смеюсь, - перебила она. - И жалость тут не при делах. Я с пятнадцати годов на тебя засматриваюсь, еще когда Татьяна жива была, но мысли грешные от себя отводила, думала, другой мне полюбится и забуду тебя. Но судьбинушка так распорядилась, что не забылся ты, а ближе я к тебе стала, чем могла бы мечтать. Сватают меня, а я отказываю. А недавно Семенов сын вновь приходил и матушка с батькой дали мне время до весны, а потом замуж выдадут против воли. А куда же мне замуж, коли я люблю тебя, Ефим Игнатьевич, да детишек этих?
Она отвернулась и заплакала.
Ефим встал и подошел к окну. Он смотрел в темноту, что была за ним, и видел в отражении девушку, которая плакала и плечи её содрогались. Как же ему хотелось обнять её и прижать к себе!
- А неужто мать с отцом за меня тебя отдадут, коли я посватаюсь?
- Отдадут! - с жаром произнесла она, вскочив и глядя на него заплаканными глазами.- Батька вновь на заработки уехал, вернется через месяц, вот тогда можно будет с ним поговорить. Хотя он уж и согласен, но не верит, что замуж ты меня позовешь. Или ты... - ей было страшно произнести то, что было в её мыслях.
- Глаша, да я и думать не смел об этом, боялся, что отвернешься от меня, коли замуж позову. Что спугну я тебя и ты ходить перестанешь.
- Глупый, - она впервые позволила себе прижаться к нему и взъерошить его волосы.
***
Отец, когда вернулся с заработков и узнал, что Ефим хочет жениться на его дочери, произнес:
- И слава Богу! Я уж и не надеялся, что ты дочку мою хозяйкой к себе в дом приведешь. А то сплетни по селу ползли, уж думал запретить Глашке бегать к тебе. Но коли женитесь вы, так я только счастья вам пожелаю!
Все хлопоты о свадебном гулянье Ефим взял на себя, так как у него подворье было крепче, чем у семьи Глаши. Гулянье выдалось скромное, но душевное, с гармонью и пожеланиями благополучия молодой семье.
Через год у них родилась дочь. Назвали её Евдокией. Потом был сын Игнат, названный в честь отца Ефима.
Дом наполнился криками, смехом, топотом босых ног. Сенька, уже рослый паренек, с важностью старшего брата носил Игната на плечах. Ванька, тихий и внимательный, мог часами качать люльку с Дусенькой, напевая ей песенки и болтая какие-то детские глупости.
Ефим с удивлением ловил себя на мысли, что порой не может сразу вспомнить, кто из детей его по крови, а кто нет, словно Сенька и Ванька его родные, а не найденные у реки.
****
Годы текли. Сенька потянулся к механизмам. После семилетки уехал в город, в ФЗУ, выучился на тракториста-механика. Писал письма, приезжал на каникулы. Ваня, окончив школу, направился тоже на учебу, став потом животноводом в колхозе, который образовали еще в 1933 году.
А потом грянула Великая Отечественная война. Страшным эхом она докатилась и до тихого села на берегу реки Свияги. Сенька ушел одним из первых, в июле 1941 года. На сборном пункте, уже в шинели, он обнял поседевшего Ефима, по-взрослому крепко пожал руку брату Ваньке, поцеловал плачущую Глафиру и своих младших брата Игната и сестру Дусю.
- Не печальтесь, мама, папа. Я вернусь, обязательно вернусь!
Но его последнее письмо получили весной 1943-го, а осенью пришла похоронка. "Красноармеец Кузнецов Семен Ефимович пал смертью храбрых".
Глафира поседела за одну ночь. Ефим словно окаменел. Он ушел в себя и три дня ни с кем не разговаривал. Он думал о том бойком и смышленном мальчишке, вспоминал о том, как они с Архипом нашли их в двух верстах у села. О его первой улыбке, первом слове "папа", обращенном к нему, о том, как он впервые забил гвоздь под его руководством. И это было больно, мучительно больно.
И он со слезами на глазах подумал о втором приемном сыне Иване, который, несмотря на бронь, ушел воевать еще в начале этого года.
И вместе с Глафирой, Игнатом и Дусенькой истово молились о его возвращении, боясь потерять еще одного сына.
Но вот Великая Отечественная война кончилась. В селе ждали возвращения выживших мужчин и парней, ждали и Глафира с Ефимом своего сына. И наконец он вернулся. Едва войдя во двор, тут же Иван упал на колени и обнял ноги своей матери Глафиры.
- Вот и дома я, мама. Дома. Молитвы твои сберегли мне жизнь. Отец! - он встал и обнял его. - Воюя, я дал себе слово, что буду бить немца за своего брата Сеню. И я отомстил за него, забрав еще сотни их жизней.
Ефим обнял Ивана и слеза покатилась по его седеющей бороде. Он воспитал достойных сыновей! Жаль, что Сеня останется теперь лишь воспоминанием, да на снимках, что висят на стене...
****
Прошли годы. Ефима и Глафиры не стало почти в один год, как и подобает тем, чьи жизни сплелись в одно целое. Сперва ушла из жизни Глаша, а потом от тоски и Ефим. И даже спустя много лет за их могилами ухаживали не только дети, но и внуки, и даже правнуки. Даже когда уже село опустело.
- Вот тут лежат ваши прадед и прабабка, - произнес Иван, когда впервые привез своих внучат двойняшек на погост. - Самые добрые люди на свете. Благодаря им живете и вы. Помните об этом.
Он посмотрел в сторону речки, где когда-то был старый мост. Моста того давно не было, ни к чему он теперь. Но он знал, что именно здесь их с Сеней впервые нашли мальчики, которые, несмотря на запрет родителей, пришли прыгать с моста в реку и подняли шум, приведя сюда Ефима и Архипа, что определило судьбу детей.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно прочитать по ссылкам ниже: