Из серии «Светлые истории»
Поезд «Серебряная Стрела», следующий по маршруту «Великобурлуцк — Нижние Петушки», мерно отстукивал синкопы на стыках рельсов: ту-дух, ту-дух. За окном проплывали размытые акварельные пейзажи: березовые перелески, покосившиеся заборчики и бесконечная русская тоска, присыпанная угольной пылью.
В купе мягкого вагона царила атмосфера предвкушения. Добродушный гражданин, чью голову украшала вечнозеленая, словно альпийский луг, фетровая шляпа, а тело облегал вельветовый пиджак цвета крепко заваренного чая, суетился у откидного столика. Звали его Аполлинарий Модестович Клюев, и был он по профессии настройщиком механических органов в старинных усадьбах — занятие редкое, требующее музыкального слуха и ангельского терпения.
Аполлинарий Модестович, покряхтывая от удовольствия, извлекал из недр пухлого портфеля гастрономические сокровища. На белоснежной салфетке появились пупырчатые, изумрудные малосольные огурчики, источающие аромат чеснока и укропа, мясистые помидоры сорта «Бычье сердце», банка балтийских шпрот в масле и нежные творожные сырки, пребывавшие в слегка приплюснутом, но оттого не менее аппетитном состоянии.
— УГОЩАЙТЕСЬ, господа, не стесняйтесь! — хлебосольно предложил он своим попутчикам, широким жестом приглашая к трапезе. — Чем богаты, тем и рады. В дороге, знаете ли, аппетит просыпается зверский, просто ВОЛЧИЙ!
Его спутники представляли собой компанию весьма колоритную.
На нижней полке напротив восседал молодой человек с сочными малиновыми губами и взглядом, полным томной поволоки. Звали его Эдуард, или просто Эдик. Работал Эдик дегустатором элитных кормов для декоративных кроликов, отчего имел привычку принюхиваться к любой еде, прежде чем положить её в рот.
Рядом с ним, скромно подоврав под себя пухлые ножки, устроилась миловидная девушка Глафира. Глафира трудилась реставратором кукольных глаз на фабрике игрушек, что наложило отпечаток на её характер — она часто моргала и смотрела на мир с лёгким кукольным изумлением.
Четвертым пассажиром была симпатичная старушка в ослепительно белых носочках, Агриппина Кузьминична, заслуженный смотритель музея самоваров на пенсии.
В ответ на щедрое предложение Аполлинария Модестовича попутчики оживились. Агриппина Кузьминична, шурша промасленной бумагой, извлекла три яйца, сваренных вкрутую, и кулек с каменной солью. Эдик, ловко жонглируя предметами, выставил на стол бутылку густого, как нефть, домашнего наливки «Спотыкач». Глафира с застенчивым румянцем высыпала горсть сморщенного, но сладкого, как первая любовь, урюка.
— Должен признаться, — словоохотливо начал Аполлинарий Модестович, ловко сдирая скорлупу со старушкиного яйца, — я ВСЕГДА с колоссальным облегчением расстаюсь со столицей. Этот город — настоящий вампир, он не для моих тонких нервов. Шум, гам, суета! Я, знаете ли, брата троюродного хоронить ездил. Грустное событие, БЕЗУСЛОВНО. А супруга моя, женщина практичная до мозга костей, наказывает: «Купи мне, Аполлинарий, заодно комбинацию цвета "бедро испуганной нимфы" и трусы с кружевами, чтоб не стыдно было к врачу пойти». Я даже возмутился. Знаешь, говорю, дорогая, имей совесть! ЧТОБЫ я за исподним по очередям бегал, пока у меня траур на душе?! НЕТ!
— Ох, эти мужья, — улыбнулась Агриппина Кузьминична, деликатно пригубив стаканчик «Спотыкача». — А вот у меня супруг, царствие ему небесное, преставился от заворота кишок. Уникальный был случай, медицина руками развела. Блинчиками с требухой облопался на масленичных гуляньях. Тысячу двести штучек умял, не сходя с места, на спор с купцом второй гильдии. Геройский был мужчина, желудок имел — как луженый котел!
— УЖАС какой, — прошептала Глафира, округлив глаза. — Что касается меня, — призналась она, краснея, — то я девица незамужняя. Я еще непорочна, как белый голубь, — вздохнула она, поправляя юбку на своих сдобных коленях. — Моя работа требует сосредоточенности, а мужчины... они так отвлекают.
— Неужели вы НИКОГДА не влюблялись? — задушевно, с искренним интересом полюбопытствовал Аполлинарий Модестович, зацепил шпротину за хвост.
— НЕТ, почему же? Было дело, — Глафира зарделась пуще прежнего. — Однажды меня один тромбонист из филармонии, Коля, даже ласкал в грузовом лифте, пока мы рояль перевозили. Но это было так... мимолетно, — сообщила девушка с толстыми ножками и, смутившись окончательно, отвернулась к окну, за которым мелькали телеграфные столбы.
— Ах ты, милая! — растрогалась Агриппина Кузьминична, промокнув уголок глаза платочком. — Со мной подобный конфуз произошёл в далеком 1922 году, на сеновале у председателя колхоза. Тогда же я и стала женщиной, — добавила она с нескрываемой гордостью в голосе. — Эх, времена были! Революционные! Страсть кипела, как вода в самоваре!
Аполлинарий Модестович щедро посолил яйцо и отправил его в рот целиком, отчего щека его раздулась, как у хомяка, делающего запасы на зиму.
— Женщины — существа загадочные, — прошамкал он, активно работая челюстями. — Я однажды, в припадке чёрной меланхолии и душевной смуты, свою благоверную, Веру, огрел по голове венским табуретом. Нервы сдали, каюсь! Думал — всё, убил, каторга мне светит. А она ничего, отряхнулась, только причёску поправила и говорит: «Аполлинарий, ты суп пересолил». Живучая, как кошка!
— НЕТ, это было в двадцать третьем году, — вдруг задумчиво произнесла Агриппина Кузьминична, глядя в пустоту. — Тогда как раз НЭП расцветал...
— На нашем курсе кукольных мастеров я только одна осталась девушкой, — невпопад заметила Глафира, видимо, все еще переживая о своей судьбе. — Остальные все уж по два раза развелись.
— Честно говоря, — вступил в разговор Эдик, быстро поглощая бутерброд с огурцом и запивая его наливкой, — я вообще люблю иной раз дать кому-нибудь в морду. Чисто для профилактики стресса. Работа у меня нервная, кролики — народ капризный, то им морковка не та, то сено жесткое. Накипает, понимаете? А выйдешь на улицу, встретишь какого-нибудь фраера ушастого — хрясь! И на душе легче, словно птицы запели.
— Ой, НЕТ, я бы, конечно, могла! — воскликнула Глафира и с вызовом пошевелила под столом толстыми ножками. — У меня рука тяжёлая, я молотком по шарнирам бью — будь здоров! Но боюсь, понимаете... боюсь в порыве страсти забеременеть и случайно родить. А куклы ждать не будут!
— Моя жена Вера тринадцать раз искусственным образом прерывала беременность, — с достоинством, достойным лорда, заявил Аполлинарий Модестович, выпил залпом «Спотыкача» и смачно крякнул, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Характер у неё — кремень! Но два раза не прервала, промахнулась, видимо, в календарных расчетах, в результате чего у меня родились дети. Оболтусы, конечно, но свои, родные. Один — факиром в цирке работает, другая — шпалоукладчицей. ГЕНЫ!
— Честно говоря, моя бывшая тоже сделала выкидыш... то есть, тьфу ты, аборт. Очень был драматический момент, полная ШНЯГА. Я когда вспоминаю об том, у меня появляются красные пятна на коже, нейродермит на нервной почве. Могу показать, если дамы не против.
Эдик, не дожидаясь разрешения, расстегнул гавайскую рубашку с пальмами и продемонстрировал свежие красные пятна на впалой груди, животе и под мышками. Все были приятно потрясены такой откровенностью.
— Аллергия на жизнь, — авторитетно заключил Аполлинарий Модестович. — Вам бы, батенька, в санаторий, на воды.
— У меня четыре внука и ни одной внучки, хоть шаром покати, — продолжила свою линию Агриппина Кузьминична, игнорируя пятна Эдика. — Одни пацаны растут, хулиганьё. Я совершенно уверена, что младшенький, Мишка, не от моего покойного Василия.
Она достала из ридикюля пачку пожелтевших фотографий.
— Вот, гляньте. Это Василий. Лицо круглое, как блин, нос картошкой, глаза добрые, коровьи. А вот Мишка.
Все склонились над снимками. Сравнили. Мишка действительно не был похож на Василия. У Мишки лицо имело скорее лошадиную конфигурацию: вытянутое, с крупными зубами и ушами, торчащими в разные стороны, как локаторы.
— Вылитый жеребец, — согласился Эдик.
— От Николая Митрофановича Зозули, — сокровенным шепотом, оглядываясь на дверь купе, произнесла старушка. — Был у нас такой агроном в районе, статный мужчина, усы — во!
— А у вас есть фото гражданина Зозули? — с профессиональным интересом спросила Глафира, прикидывая, как бы вылепить такие уши из полимерной глины.
— НЕТ, — строго, как на допросе, отрезала Агриппина Кузьминична. — Зозуля никому свое фото не дает. Он был законспирированный агент, может быть, даже шпион. Шифровался!
— Жаль, — искренне огорчился Аполлинарий Модестович, собирая рыбьи скелеты и выбрасывая их в приоткрытое окно, прямо в набегающий поток воздуха, — а то бы сравнили. Научный подход, знаете ли, требует доказательств.
— Честно говоря, я НИКОГДА не ворую, — вдруг сменил тему Эдик, затягиваясь папиросой «Дымок», которую он ловко скрутил из газетного обрывка. — Я честный человек, но когда выхожу с работы, всегда что-нибудь с собой прихвачу. Пакетик корма, поилку, опилки... Это сильнее меня. Клептомания профессиональная, так сказать. Руки сами тянутся. Халява, сэр!
— НЕТ, если меня очень разозлить, довести до белого каления, — доверительно сообщил ему Аполлинарий Модестович, тыча мундштуком в грудь молодому человеку, — то я могу запросто убить человека ударом кулака промеж глаз. Был у меня случай в Тамбове... Один лабух фальшивил на трубе. Я не сдержался.
— Из правого или левого? — уточнил Эдик, имея в виду кулак.
— Из обоих! — гордо заявил настройщик органов. — Дуплетом!
— А я однажды в пионерском лагере «Зорька», — вдруг хихикнула Глафира, и её толстые ножки задрожали от смеха, — нечаянно откусила пионервожатой ухо. Мы играли в «Зарницу», я была в засаде, голодная... А у неё ухо такое розовое было, аппетитное, как пельмень. Я и цапнула! Скандал был грандиозный!
В купе повисла уважительная тишина. Каждый переваривал услышанное и съеденное.
— Должен вам сказать, по секрету, — заговорщически объявил Аполлинарий Модестович, понизив голос, — что я несколько лет назад был лично знаком с одним бывшим заместителем министра мелиорации. Мы с ним в преферанс играли на даче. Золотой человек! Умел коньяк пить носом. ТАЛАНТ!
В этот момент дверь купе приоткрылась, заглянул проводник Спиридон с подносом чая.
— Чайку не желаете? С лимончиком, с сахарком?
— Возьмите полотенце, казенное, — вдруг предложил Эдик, кивнув на вафельное полотенце с штампом «РЖД», висевшее на крючке. — Оно вам в хозяйстве пригодится, органы протирать. А мы скажем проводнику, что вам его не давали. Типа, забыли положить. Дело житейское.
Глаза Аполлинария Модестовича загорелись охотничьим блеском.
— Это ИДЕЯ, — сказал он, оценивающе щупая ткань. — Материал добротный, хлопок. Грех не взять.
Он быстро, по-воровски оглянулся и запихнул вафельное полотенце в свой бездонный портфель, потеснив банку со шпротами.
— Всё в дом, всё в семью! — подмигнул он.
За окном замелькали серые домики, пути бросились врассыпную, как испуганные змеи. Поезд начал замедлять ход, лязгая буферами.
— Станция «Нижние Петушки»! Стоянка две минуты! — прохрипел динамик.
Аполлинарий Модестович засуетился, начал сметать крошки со стола в ладонь.
— Приехали! Батюшки, уже приехали!
По пустынной, залитой тусклым светом фонарей платформе с озабоченным видом бегала маленькая женщина в шляпке с вуалью, напоминающей абажур торшера. В руках она сжимала авоську с апельсинами.
— Вера! Верунчик! — заорал Аполлинарий Модестович, с трудом опуская тугую раму и высовываясь в окно по пояс, отчаянно махая руками, словно ветряная мельница. — Я — ТУТ! Я — СЕЙЧАС!.. Вот моя мегера, — растроганно обернулся он в купе, и в глазах его блеснула слеза умиления. — Встречает! Любит, чертовка! А я ей про трусы... Эх!
Он схватил свой портфель, из которого предательски торчал уголок казенного полотенца.
— Я совсем забыл вам сказать, — тяжело дыша от волнения, сообщил Аполлинарий Модестович своим спутникам уже в дверях, — что минувшей весной, когда цвела сирень, у меня был бурный роман со здешней начальницей станции, Ниной Ивановной Зверевой. Женщина — огонь! Полтора центнера чистой страсти! Но я дал ей отставку. Совесть замучила. Да и Вера... она хоть и с характером, но борщ варит БОЖЕСТВЕННЫЙ.
И он исчез, растворился в тамбуре, словно его и не было.
Оставшиеся пассажиры переглянулись.
— Честно говоря, я люблю такого рода девушек, как вы, Глафира, — сказал Эдик, глядя на реставратора кукольных глаз, и плотоядно облизал свои сочные губы. — Вы такие... уютные. Как диван.
Вагоны дернулись в железной конвульсии, словно поезд поперхнулся. Состав тронулся, набирая ход. Колеса вновь запели свою песню.
— НЕТ, это было в тридцать седьмом, аккурат после принятия Конституции, — сказала вдруг Агриппина Кузьминична, глядя на удаляющийся перрон. — Мы тогда жили в Конотопе. Время было тревожное, но веселое. Я тогда еще себе эти белые носочки связала. Крючком. С тех пор и ношу. Умели раньше делать вещи, не то что нынешний ширпотреб...
За окном стемнело. В купе стало по-домашнему уютно, пахло копченой рыбой, дешевым табаком и чужими тайнами, которые так легко доверяешь случайным попутчикам под перестук колес. Поезд мчался в ночь, унося странную компанию навстречу новым, не менее удивительным историям.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»