Из серии «Светлые истории»
Город назывался Лимоновый Мыс. Он пах разогретой хвоей, жареной барабулькой и кремом для загара с ароматом кокоса. Я приехала сюда не просто так, а чтобы сбежать от своих карусельных лошадок. Моя профессия — реставратор антикварных каруселей, и последние полгода я провела, вытачивая деревянные уши и подкрашивая облупленные хвосты цирковых пони. Мне срочно требовался «перезагруз», горизонтальное положение и отсутствие запаха лака.
Я заселилась в гостевой дом на улице Кривых Якорей. Хозяйка, женщина с прической, напоминающей взрыв на макаронной фабрике, выдала мне ключи и сказала, что вода в душе бывает горячей только тогда, когда у бойлера хорошее настроение. Это меня устраивало. Я бросила чемодан и пошла к морю.
Пляж в Лимоновом Мысу был галечным, громким и пёстрым, как лоскутное одеяло. Люди лежали штабелями, напоминая тюленей на лежбище. Я нашла свободный пятачок у самой кромки воды, расстелила полотенце и приготовилась наблюдать. Это профессиональное: когда работаешь с деревом, учишься замечать трещины и сучки; когда отдыхаешь среди людей, учишься видеть характеры.
Именно тогда я их и заметила.
Они приходили к одним и тем же шезлонгам, словно это были забронированные места в партере Большого театра. Это была пара, которую невозможно пропустить, даже если очень захочешь.
Она — монументальная женщина, похожая на флагманский корабль. Её кожа была цвета густого какао, а купальник — алый, вызывающий, с игривыми завязочками на обширной груди, которые трепетали на ветру, как вымпелы.
Он — полная её противоположность. Худой, жилистый, высушенный солнцем и временем, с кожей, собирающейся в складки там, где суставы, — настоящий старая черепаха. Но при этом у него был аккуратный, круглый животик, торчащий вперёд, словно он проглотил маленький арбуз. На запястьях болталась куча кожаных фенечек и плетёных браслетов.
За ними было интересно наблюдать, как за диковинными зверями в естественной среде обитания.
В первый день, когда наши графики совпали, мужчина сражался с надувным кругом. Это был не просто круг, а гигантский неоново-розовый фламинго. Мужчина дул в него с таким усердием, что его щёки раздувались, как паруса, а уши становились пунцовыми. Он пыхтел, кряхтел, издавал звуки, похожие на старый паровоз, и время от времени протирал лысину клетчатым платком. Женщина в это время невозмутимо мазала плечи чем-то жирным и блестящим.
Наконец, фламинго обрёл форму. Мужчина, тяжело дыша, завинтил клапан. Я думала, он сейчас рухнет от усталости, но вместо этого он размахнулся и со всей дури — БАМ! — от души огрел этим фламинго свою спутницу по макушке. Звук был глухой, резиновый.
— Эй! — гаркнула она, даже не обернувшись. — Ты берега попутал, старый пень?
— ПРОВЕРКА на прочность! — радостно крикнул он.
Женщина медленно, с достоинством ледокола, повернула голову. Из-под больших солнцезащитных очков на него уставился испепеляющий взгляд. Она молча достала пачку тонких сигарет, закурила с видом аристократки в изгнании и, выпустив струйку дыма в сторону его лица, пошла к воде. Её походка была тяжёлой, уверенной, бёдра колыхались, раздвигая воздух.
Минуты четыре мужчине досталось спокойствия. Он сидел, подставив лицо солнцу, и, кажется, дремал. Но потом натура взяла своё. Он схватил фламинго, зашел в воду, плюхнулся в круг тощей попой, так что смуглые ноги и руки смешно торчали в разные стороны, и, отчаянно загребая, погреб в её сторону.
— А ну СТОЙ! — вопил он, подплывая. — Сдавайся, врагу не сдаётся наш гордый «Варяг»!
Женщина фыркнула, нырнула, и через секунду её рука вынырнула рядом с его кругом. Она ухватила его за лодыжку и дернула вниз.
Он завизжал, как девчонка, и захохотал так заразительно, что даже суровый спасатель на вышке улыбнулся.
— Отцепись, щупальца Кракена! — орал он, брызгаясь. — Я буду жаловаться в Гаагу!
Они бесились в воде минут двадцать, пока оба не выдохлись и не выползли на берег, мокрые, счастливые и похожие на выброшенных штормом морских чудищ.
***
На следующий день я специально пришла пораньше, чтобы занять место поближе. Уж больно колоритные персонажи.
Сегодня у них был гастрономический день. Они достали из необъятной пляжной сумки бумажный пакет, от которого божественно пахло ванилью и корицей.
— Модест, не будь занудой, — басила женщина (я наконец услышала её имя — Ванда). — Это маковый рулет, а не цианистый калий.
Модест сидел на шезлонге с выражением лица ресторанного критика, которому подали подошву от ботинка. Как я позже узнала из их громких разговоров, Модест был профессиональным дегустатором элитных сортов угля для грилей (да, такая профессия существует, и она требует тонкого обоняния), а Ванда работала настройщицей орга́нов в консерваториях. Профессии у них были, мягко говоря, необычные, что объясняло их странный ритм жизни.
Ванда доставала разные булочки, надкусывала их с аппетитным хрустом и складывала огрызки на край лежака Модеста.
— Попробуй, тут тесто воздушное, как облако, — говорила она, запихивая ему в рот кусок слойки с вишней.
Модест морщился, жевал с видом мученика и ворчал.
— Это не тесто, Ванда. Это клейстер. Ещё и мак. Ты же знаешь, мак застревает у меня в зубах, и я потом выгляжу как шахтёр после смены. НЕТ, убери это! Я не помойное ведро, чтобы доедать твои эксперименты!
— Жри давай, дохляк, а то ветром сдует, — беззлобно парировала Ванда, отряхивая крошки с живота. — Тебе полезно, углеводы для мозга. Хотя, чего там кормить...
— Хабалка, — констатировал Модест, но кусок дожевал. — В следующий раз куплю тебе овса. Лошадиная порция для моей любимой кобылки.
Ванда не обижалась. Казалось, эти перепалки были для них своего рода прелюдией, необходимым ритуалом, как чистка зубов. Она доела рулет, сладко зевнула и мгновенно уснула, прикрыв лицо шляпой. Храпела она мелодично, с переливами, сказывался музыкальный слух.
Модест посмотрел на неё. В его взгляде на секунду промелькнуло что-то такое тёплое и щемящее, что у меня перехватило дыхание. Но он тут же стряхнул с себя наваждение. Огляделся по сторонам, набрал в сложенные горстью ладони тёплой морской воды из ведёрка, которое стояло рядом, подкрался и — ПЛЮХ! — вылил всё это ей прямо на соломенную шляпу.
— А-а-а! — Ванда подскочила, как ужаленная медузой. Вода текла по её лицу, по шее, затекал в ложбинку груди. — Ты что творишь, старый маразматик?!
— Охлаждение системы! — радостно провозгласил Модест, отскакивая на безопасное расстояние. — Перегрев чреват замыканием!
— Я тебе сейчас устрою замыкание! Я тебе такой коротыш устрою! — она вскочила, и началась погоня. Ванда бежала на удивление резво, Модест улепетывал, сверкая пятками, и весь пляж наблюдал за этим шоу с нескрываемым удовольствием.
— НУ погоди, волчара позорный! — кричала она. — Поймаю — на ремни пущу!
— Врёшь, не возьмёшь! — хохотал он.
К вечеру, когда жара спала, я наконец решилась подойти к ним. Повод нашёлся сам собой: ветер унес мою панаму прямо к ногам Модеста.
— Спасибо, — сказала я, когда он ловко поддел панаму пальцем ноги и подбросил в воздух, поймав рукой. — Ловко у вас получается.
— Цирковое прошлое, деточка, — подмигнул он. — Не совсем цирковое, конечно, но координация нужна везде. Я Модест. А эта фурия, которая сейчас пытается вытряхнуть воду из уха, — Ванда.
— Агата, — представилась я. — Вы, ребята, даёте жару. Весь пляж вместо кино на вас смотрит.
— Скучно живут, вот и пялятся, — буркнула Ванда, наконец справившись с ухом. — Садись, Агата. Булочку хочешь? Надкушенная, но вкусная.
Я рассмеялась и присела на краешек свободного лежака.
— А вы давно вместе? — спросил я.
— Сто лет, — вздохнул Модест. — Ещё динозавры по земле ходили, а мы уже собачились.
— Не ври, — лениво отозвалась Ванда. — Тридцать пять. Но по ощущениям — как триста. Этот жук мне всю кровь выпил.
— Я? Выпил? Да я тебя, можно сказать, из болота тащил! Кто тебя учил отличать до-диез от ре-бемоля?
— Ты уголь от золы отличить не можешь, музыкант недоделанный! — фыркнула она.
Разговор потёк легко и непринужденно. Оказалось, Модест и правда виртуозно разбирается в углях, а Ванда может на слух определить, какая труба в орга́не барахлит. Мы говорили о ерунде, о ценах на кукурузу, о том, что море нынче слишком «суповое». Они использовали дикие словечки, смесь советского сленга и каких-то своих, только им понятных терминов. «Шмурдяк» у них означал плохое вино, «балабас» — еду, а «фишка» — любую непонятную ситуацию.
— Слышь, Агата, — вдруг серьёзно сказал Модест. — Ты вот одна тут киснешь. Это неправильно. Человеку нужен человек. Чтобы было кого кругом по башке треснуть. Иначе ж тоска зелёная.
— Да ладно тебе, Модя, не грузи девчонку, — махнула рукой Ванда. — Может, ей в кайф. Я бы вот тоже отдохнула от твоей кислой рожи недельку.
— Ты бы взвыла через день, — уверенно заявил он.
— ОЙ ЛИ! — возмутилась она, но глаза её смеялись.
***
А в последний раз, когда я видела их на пляже, за день до моего отъезда, они читали журнал. Какой-то глянцевый, толстый, явно забытый кем-то из туристов. Они сидели, прижавшись плечами — его костлявое, острое, и её — мягкое, сгорело-красное. Журнал лежал у них на коленях.
— Смотри, что пишут! — тыкал пальцем Модест. — «Тренды сезона: эко-кожа и минимализм». Чушь собачья. Какой, к лешему, минимализм?
— Ты ничего не шаришь, пень, — возражала Ванда. — Это модно. Вот я себе куплю сумку из эко-кожи.
— Из клеёнки ты купишь, а не из кожи. И будешь ходить как новогодняя ёлка. Тебе минимализм противопоказан, ты женщина... э-э-э... масштабная. Барокко!
— Ах ты, стручок сушёный! — Ванда пихнула его локтем в бок. — Я — Рубенс! А ты — эскиз карандашный, да и тот ластиком потёрли.
Они передавали журнал друг другу, зачитывали вслух гороскопы, издеваясь над формулировками.
— «Девы сегодня встретят свою судьбу», — читала Ванда с пафосом. — Модест, ты Дева. Где твоя судьба?
— Рядом сидит, булки жрёт, — буркнул Модест, не отрываясь от разглядывания рекламы часов.
Они спорили, психовали из-за кроссворда на последней странице.
— Столица Гондураса, пять букв! — требовала Ванда.
— Откуда я знаю? Пиши «Париж», какая разница.
— ТУПОЙ? Там «Т» первая!
— Тогда «Токио».
— Ты географию в коридоре учил, пока нормальные люди на уроках сидели? Тегусигальпа это! Но тут пять букв... Ошибка у них! ХАЛТУРА!
Ванда злилась по-настоящему, черкала ручкой по странице, Модест ржал и советовал написать слово из трёх букв, которое идеально подходит ко всему.
Наконец, утомлённые солнцем и интеллектуальными баталиями, они затихли. Модест откинулся на спинку лежака, закрыл глаза и через минуту его дыхание стало ровным, со свистящим присвистом на выдохе. Рот его слегка приоткрылся. Вид у него был беззащитный и какой-то детский, несмотря на седую щетину и морщины.
Ванда посмотрела на него. Долго смотрела, не мигая. Её лицо разгладилось. Исчезла насмешливая гримаса, ушла напускная грубость. В уголках губ затаилась такая нежность, что мне стало немного неловко подглядывать, словно я вторглась в святая святых.
Она порылась в сумке, достала большое, махровое, изумрудно-зелёное полотенце. Осторожно, стараясь не разбудить, накрыла его ноги, потом подтянула край повыше, укрывая тощую грудь с седыми волосками. Поправила край, чтобы не сдуло ветром.
— Спи, чудо в перьях, — прошептала она едва слышно. — Сгоришь ведь, дурень старый.
И положила свою огромную тёплую ладонь поверх его руки. Он во сне инстинктивно повернул ладонь и переплёл свои пальцы с её. Так они и замерли. Черепаха и Корабль.
Мне безумно понравилась эта парочка. Не потому, что они были смешными. А потому что им было дело друг до друга. Каждую секунду. Ущипнуть, рассказать, потрогать, вникнуть, подшутить, спросить, участвовать — их увлекал контакт. Им не нужны были телефоны, планшеты или «поиск себя». Они нашли друг друга и теперь с упоением изучали грани этого странного кристалла под названием «совместная жизнь».
Думаю, именно поэтому Лимоновый Мыс они запомнят не просто как курортный городок с плохой канализацией, а как красивую страну, где они снова были молодыми хулиганами.
Я лежала и смотрела на облака, плывущие над морем. В моей голове крутились мысли о моих каруселях. Каждая лошадка на карусели бежит по кругу, никогда не догоняя ту, что впереди. Это грустно. А у людей есть шанс сойти с круга и пойти рядом.
Мелочи, которые ты разделяешь с другим человеком, склеивают что-то большое между вами. Крепче, чем любой столярный клей, которым я чиню своих деревянных скакунов. Взаимные подколки, укусы, делёжка бутербродов, дурацкие прозвища — это всё кирпичики.
Ведь совершенно точно ясно: если тебе не хочется огреть человека надувным фламинго по голове, а потом укрыть его любимым полотенцем, чтобы он не простудился на сквозняке, — это всё фикция. Это скука. Это вежливость. Но точно не любовь...))
Я собрала вещи, отряхнула песок с ног и пошла к выходу с пляжа. У ворот обернулась. Зелёное полотенце ярким пятном выделялось на фоне серой гальки. Ванда сидела рядом, охраняя сон своего Модеста, как дракон охраняет самое дорогое сокровище в пещере. И мне почему-то показалось, что над ними, в дрожащем от зноя воздухе, висит невидимый, но прочный купол. Купол, под который не проникает ни злость, ни старость, ни равнодушие.
— Будьте здоровы, ребята, — шепнула я. — И не сдавайте позиции.
Вечером я уезжала. В чемодане лежала исправленная деталь, которую я всё-таки нашла на местной барахолке для своей карусели, а в душе — странное, тёплое чувство, что всё будет хорошо. Даже если бойлер сломается, а маковый рулет окажется чёрствым. Главное — чтобы было кому об этом пожаловаться.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»