Питер Катерина толком и не рассмотрела - все в дымке. В тумане. Как на размазанной в сердцах чересчур нервным художником картине. Пересадки, пересадки, люди, машины, нависающие над муравьиной суетой серые глыбы исполинских домов. Запахи, звуки, ощущения сдавленности и скученности...
Отчаянно, до внутреннего вопля хотелось домой, в забытую (ну и ладно) богом деревню на краю болота. В баньку, замшелую, сыроватую, низенькую - хотелось. Кинуть ковшик кипятка на каменку, усесться на полок, опустить сопревшие, опухшие ноги в шайку с горячим берёзовым настоем, отдохнуть маленько, немного похлестаться влажным и податливым веничком, опрокинуть на себя несколько тазиков с теплой водицей, а последний - с прохладной, летненькой, чтобы кожа уставшего тела зазвенела, заскрипела, как новенькая, молоденькая!
А потом выпить холодного брусничного морса, да упасть на родительскую кровать с широким подбоем, провалиться в сон, а утром подняться на зорьке, обрядить коровушек, да чайку пошвыркать с конфеткой, для хорошего настроения.
На соседней кровати разметалась во сне пятилетняя Иришка. Тощенькая, беловолосая, прозрачная почти, и спит бесшумно. Будить ее не хочется, да надо - огород не ждет. Дочка не проклюнулась в реальность через сладкий свой сон, а Катерина тормошит её, вставай, мол, петухи давно пропели!
И тихо кругом. И никаких машин, и ужасов никаких, и бандитов никаких, ни людей, никого. Лишь тёмная щёточка леса, пруд покрытый ряской, тонкий звон комариный, да кикимора на болоте зелёная. Смотрит в оконце болотное, нравится себе донельзя, кривляется, ужимочки разные строит, красивая, спасу нет, аж журавля до смерти перепугала. Вот он с кочки упал, кувырнулся в неуклюжем полете, да как вскрикнул, что душа русская вздрогнула и слезами чистыми залилась...
Развернулась бы, ей-богу. Да ребёнок живот изнутри ножонкой сердито пихнул. «Куд-да! Стоять! Я тебе не Ирка, молчать не буду! Я батьки своего сын, и ты мне не указ! Тебе велено меня беречь? Вот и береги, знай!»
По электричке забавные коробейники ходят и сканворды продают. А другие - всякую требуху. Пассажиры их слушают одним ухом, даже покупают что-то иногда. Кате тоже захотелось купить набор сказочно острых ножей, которые могут что угодно распилить. Да страшновато - надо пакетик с рублями из лифчика достать, рубли карманники увидят - чем с Булочкой за съем дома расплачиваться? Куда идти потом?
Про тугой свёрток под грудью Катя и не думает. Там денег столько, что на две жизни хватит! Но это не Катины деньги, а посему беречь их надо и хранить. Для ребёночка. Для его хорошей жизни. Так приказано было. Так и будет.
Тихий и полный достоинства Петергоф Катерина успела немного рассмотреть из окна тесной, набитой под завязку маршрутки. Особенно её ошеломил величественный собор Петра и Павла, чем-то напоминающий сладкий пряник из далёкого детства. Знаменитый Петергофский парк мелькнул лишь краешком узорчатой решётки, да кусочком чего-то великолепного, бело-голубого, с позолотой, скрытого за пышными кронами прихотливых деревьев.
Но больше всего удивило обилие старинных усадеб и прудов. Весь город, как одна большая усадьба, только что коровок у пруда не намечалось. Вдали взмывали ввысь стеклянные высотки, и они совершенно не подходили облику города - как бельмо в глазу.
Катя невольно поморщилась. Полина поняла ее гримасу по своему.
- Сегодня дом смотреть не пойдём. Переночуешь в квартире. Поешь, душ примешь, отдохнёшь. А завтра пешком прогуляемся через поле. Какие у нас поля - весь мир, как на ладони. А пруды какие! А места, а природа! И все удобства, вся цивилизация под боком. Сестра моя двоюродная в поликлинике в Ломоносове работает, пристроем, не бойся...
Завела своё «ля-ля».
Катерина слушала и не слышала. Она так вымоталась, что и отвечать не в силах была.
Квартира Булочки располагалась в обычной панельной пятиэтажке, одной из нескольких, хаотично раскиданных на территории военного городка, напоминавшего посёлок, в котором училась Ирка. Та же пыльная дворовая, некошенная трава, те же запущенные детские песочницы с качельками, типовой магазинишко у дороги, тишина и благодать в стороне от ревущего шоссе.
Местные приветливо здоровались с Булочкой, продавцы участливо расспрашивали её о поездке и здоровье сына, да внуков, пищали голубиные птенцы под крышами, воробьи гоняли корку хлеба. У пивной и квасной бочек толпилось немного народа со старомодными бидончиками, кто за чем, кому что по душе. Катя сглотнула слюну, и Полина разрешила ей выпить кружку холодного кваса.
- Пей уж, если не брезгуешь. Там, в этой бочке, рассказывали, мужик утонул и гнил неделю.
На Катю байки Булочки не действовали. Эти байки ей мама рассказывала еще лет тридцать назад, когда они приезжали в районный город продавать мясо, заколотой по несчастному случаю коровы. На площади стояли такие же жёлтые бочки, и квас был так хорош, что даже рукодельница Катина мама своими домашними взварами не смогла отбить у Кати яркую любовь к городскому питью. И тут - счастье! Надо же - настоящий квас!
Выпив две кружки кряду, Катерина почувствовала прилив сил и повеселела. Надо же, правильно она придумала - народу вокруг - тьма, затеряться можно запросто, и все равно - покойно, тихо, сонно.
В однокомнатной квартире Булочки царила музейная чистота. По стене маленькой кухоньки вился настырный, жирный до невозможности плющ. Пахло приятно, духами, отглаженным бельём и туалетным мылом. Огромная, во всю стену, под бук сработанная стенка блестела зеркалами, фарфоровой посудой, сувенирами и золочёными ручками. На ковре красиво подвешен морской кортик. С портрета улыбается моложавый, бравый мужчина в самом расцвете лет.
Катерина успокоилась. Такой мужчина не будет брать в жены прощелыгу. Здесь если и обманут, так немножко, для проформы. Волновало другое, от чего густая краснота кинулась на Катины щеки и уши. Собственный запах! Пахло непонятно. Неприятно. Странно. Печным дымом, потом, мочой и еще чем-то кислым, залежалым. А ведь и суток не прошло после бани.
Ей было стыдно. Неловко. Свёрток под грудью промок от пота, и сама она была грязная, будто рыба копчёная.
- Давай, Катерина. Собирайся в душ с дороги. Небось лицо стянуло, и губы потрескались? То-то, путешествие, оно такое, как чертяга домой приходишь. Я потому и не люблю эти поездки, - Булочка вновь затрещала, как сорока. Но между тем помогла гостье скинуть тяжеленный рюкзак, провела её в малюсенькую, но нарядную, в розовой плитке ванную, подала шоколадного цвета, пушистый, ласковый, как котейка, халат, банное полотенце, беленькие тапочки, показала, где что, и как что включается. И после тактично удалилась.
- Долго не заседай, я тоже вся воняю с дороги, сил никаких моих нет!
Наконец-то можно скинуть с себя эту одежду и, главное, свёрток. Правда, Катя предусмотрительно его положила прямо перед глазами - на полочке среди нарядных шампуней. И куда столько Булочке?
Деревня хоть и была деревней, но деревней - благоустроенной. Работала и почта, и клуб, и даже школа с яслями были. Как в любом посёлке городского типа, все постойки, и уютные двухэтажные кирпичные дома, и частные домики под двухскатными крышами соседствовали мирно, не напирая друг на друга. На лужайках в подсобных хозяйствах паслись пуховые, словно игрушечные, аккуратные козочки.
Недалеко раскинулся Шинкарский пруд.
- Все фонтаны в Петергофе питает, - горделиво пояснила Булочка, - а вон там наша БАШНЯ!
Она это сказала с таким достоинством, будто не водонапорная башня там была, а воистину - БАШНЯ! И она, правда, чем-то цепляла неискушённый Катин взгляд. Ей все нравилось в этой деревне: премилый сельсовет, маленький, старенький и невзрачный. Зато власть имеется!
Полянки, луга, придорожная пижма, дети на велосипедах, беленькая церковка на деревенской площади, цветы в клумбах из покрышек, сработанных под «лебедей», белье на верёвках, простота, аккуратность и весёлая приветливость, так не похожая на настороженную угрюмость и нелюдимость Катиной родной деревне.
Здесь все было открыто, как на ладони.
- Потому что на горе стоим, - влезла в Катины мысли Булочка, смотри, Ломоносов видно. Жилгородок! Петергоф!
Она трещала без умолку и вдруг, без пауз:
- А вот и Коленькин дом!
И Катя влюбилась с первого взгляда в «Коленькин» дом. Он был небольшой, но такой подбористый, аккуратненький, обшитый снаружи доской внахлёст, «американкой» и покрашенный в тёплый коричневый цвет. Окна были не в пример Катиному дому, щедро широкие и высокие. Внутри рачительный хозяин не пожалел вагонки на отделку стен, да еще и морилочкой прошелся. Сразу видно - мужик в доме работал. Мужская рука!
И мебель другая. Вместо кроватей с никелированными шариками - уютная тахта под клетчатым пледом и горкой разноцветных подушек. Самодельные полки с книгами. Смешной коврик над тахтой. Газовая плита на кухне, бак для горячей воды прикреплённый к небольшой аккуратной печке.
- Вода проведена. Газ привозит машина каждый четверг, - хозяйка показывала Катерине дом, потом они поднялись на балкон, откуда весь участок, всего восемь соток, огородик, тепличка, да шесть плодовых деревьев виден, как на картинке.
- Наверное, Катя, теперь ты понимаешь, почему такая цена?
Катя понимала. Она даже не заикнулась, что сторожам положено платить. Она хотела жить здесь, вдыхать сосновый запах от стен, спать на широкой тахте, варить варенье из яблок хозяйского сада и, главное, растить здесь своего мальчика. Растить, любить так, как не смогла любить свою бедную, маленькую Ирку!