В последнее время Катерина начала вести себя, как собака. Если бы у Кати были собачьи уши, то эти уши стояли торчком – настороже, чутко поворачиваясь на любой посторонний звук. Эти уши то прижимались к голове, то снова воинственно, локаторами, сканировали звуковое и даже ультразвуковое поле вокруг.
- Что я, как дура? – Катя горько спрашивала самоё себя, - наверное ребеночек так на меня действует.
Ребенок вовсю пинался в тяжелом Катином животе, и ей казалось, что живот ее, словно дряблый кожаный мешок, порвётся в итоге, и дитя выпадет из него, как антоновка осенью – россыпью.
Одно дело – рожать в двадцать лет, и совсем другое – в сорок. Ко всему относишься по другому. Молодым что? Они не знают боли, нездоровья, возраста. А каково сорокалетним? Ты уже в курсе, как это – ребенка рожать. И как роды повлияют на тебя – тоже знаешь. И все-таки, разница в возрасте чаще всего играет на твоём поле и в твою пользу. Ты знаешь, как будешь жить дальше. И крыша над головой имеется. И, главное, отец твоего ребенка заранее позаботился обо всем! Туго запеленутый сверток надежно спрятан в огороде и терпеливо, безмолвно дожидается своего часа.
Главное для Кати – пережить этот роковой час. По телевизору то и дело показывали в разных сериалах, как мрут заграничные бабы во время родов. И это… как их… доктора заокеанские, холеные, красивые, в безупречных халатах, бегут рядом с каталкой и волнительно так повторяют:
- Скорее, Джанет, мы теряем её!
- Ким, срочно готовь операционную!
- Ок, без проблем! Держись, крошка, ты попала в надежные руки!
И потом бьются за жизнь крошки и сына крошки самозабвенно и стоически! Спасенная крошка после спасения возлежит на пухлых подушках и улыбаясь, смотрит на ребенка. Да, и ребенок здесь, рядом, в палате, а не где-то там.
Бывали случаи, что спасение, не смотря на все роскошества, не удавалось. Вся ихняя американская больница погружалась в траур. Всем было стыдно. А некоторые врачи даже вешаться пытались.
Дома все не так. Катерина помнит свой первый раз: долго бродила из угла в угол в предродовой. У нее, у закаленной и здоровой, ноги окоченели от холода – полы ледяные, и дуло из окон. Ходила и тупо смотрела на круглый жестяной будильник, зачем-то поставленный перед ней. Просила воды и халат какой-нибудь – ни звука. Нянечка, озабоченная и злая, отмахивалась от Кати, как от назойливой мухи. Акушерка в это время орала на какую-то роженицу, и орала громче самой страдающей роженицы.
Было страшно и непонятно. А потом, когда боль доконала, уже и безразлично. Мелкая Ирка, Катина первенка, настойчиво рвала все внутренности Кати, не просила, требовала выхода на свет, и Катя, заочно ее возненавидевшая, от души желала ей сдохнуть поскорее, но сначала выбраться из Кати наконец, и не мучить ее. Катя проклинала блудного Иркиного папашу, саму Ирку (хотя не знала, что это будет Ирка), и весь злобный мир, не давший Кате ничего хорошего.
Рожала молча, стиснув зубы, тужилась, как приказано. И акушерка, мокрая от усталости, приговаривала :
- О, какая злющая, молодец, девка, правильно! А то, ишь вздумали мне тут концерты устраивать. Больно им. Как е*аться – так улыбаться, а как детей родить, так слезы лить? Ну… девонька, тужимся, тужимся…
А потом Катя слышала, как скрипит нитка, продеваемая через живую плоть, которую шили… И ей, нисколечки не успокоенной и ничуть не умиротворенной, хотелось попросить: раз уж шьют, то пускай и то самое место заштопают навсегда, чтоб и не повадно было под мужиков ложиться!
Она не полюбила новорожденную. Не смогла полюбить. Не успела. В родную деревню притащилась, а там такое… Парализованные родители при смерти. А тятя – уже «тово». Скотина голодная, ревущая на всю округу. Овцы в болоте… И пьяные, бессмысленные глаза соседки. Некогда было любить дочку, впопыхах названную Ириной. Акушерку звали Ириной. Ну и девочка стала Ириной.
Не видела Ирка в своей жизни ничего хорошего. Не прижилась в болоте, как не может прижиться тоненькая березка в кочке среди трясины. Катерина, вечно помыкая Иркой не дала ей того, что может дать нормальная мать. Не было сил, будто последние силы остались там, в родовой. Оставшиеся силы Катя берегла ради скотины, огорода и покоса. Дура. А ведь могла поласковей к кровиночке своей быть. Дочка ведь. Плоть от плоти. Чего на нее ненависть вымещать, она ведь ни в чем не виновата.
Обузой казалась. А как забрали – хоть волком вой. Пусто в доме, холодно. Душа болит. Вот и думай теперь – любила, аль не любила… С этим ребеночком все не так, хоть и тяжко, и беспокойно, и отец его такой же, как и первый, ненадежный, случайный, нечаянный, а все равно – не так. Жалко ребеночка. До слез.
Ирка приехала к ней один только раз. Единственный раз. И Катерина, уже отчаявшаяся ждать дочку, растерялась и как девчонка, спряталась в картофельной ботве. Но сидеть там век не будешь, как голая, сгорая от стыда, поднялась и пошла на встречу Ирине. И Иркин взгляд, полный непонимания и ненависти, еще больше укрепил Катерину в её материнской любви. К обоим детям, уже взрослой дочери и еще нерожденному сыну. Катерина была уверена – это сын.
Снова слезы. Раскаяние, обида… понимание – что посеяла, то и пожала. Обижаться теперь не на кого. Соседка прибежала:
- Уехала что ли? Гляди, какая цаца! Ну и х.. с ней!
***
Катерина неуклюже передвигалась по избе. Живот мешал. Беспокоил. Было стыдно за этот живот перед соседями. Хорошо, что соседей мало. Карелы, такой уж народ, лишний раз из-за забора нос не высунут, у себя на уме. Соседка, единственная потомственная «русачка», погубившая Катиных родителей, тоже не пристает. Некогда. Пьет сама с собой. Иногда помогает Катерине управляться с большим хозяйством. За бутылку. Пока помогает, косится на Катерину и ухмыляется в нос.
- Хорошо на бара поработала, Катька? Жалко, прибили твоего барина, а то бы я тоже поработала. Он тебе деньги платил или так, натурой?
Пьянь, пьянь, а язык за зубами держала крепко. Когда в деревню заявились незнакомые люди, рыскающие по дворам, как ищейки, соседка боронила всякую всячину, но ничегошеньки толком не сказала про «уборщицу бывшего бандита, и то, что эта уборщица нынче на сносях. Явно, знает что-то про хозяина. Пузо ей не дух святой надул»
Кое-как, через пятое десятое, побеседовав с вечно веселой бабой, гости, утомившись от стойкого её перегара, убрались восвояси, даже не заглянув на чистый двор Катерины. Оплошали, надо было заглянуть. Катерина поняла их промашку, как верный знак. И в тот же день приняла решение покинуть отчий, не знающий счастья дом до лучших времен.
Скотину продавала спешно, за копейки, разрывая сердце. Коровы были частью её жизни, и к каждой она знала определенный подход. Для каждой она была доброй хозяйкой. Коровы ласково мычали, встречая её утром в чистом, тщательно заделанном глиной, побеленном известкой хлеву, легко отдавали жирное, словно сливки молоко и стояли смирнёхонько, даже хвосты не надо было подвязывать.
В Фалилееве поселилась женщина, приехавшая сюда из Белоруссии. За мужем, вестимо. Муж ее заманил в Россию, обобрал до нитки (на Родине был продан огромный дом, хозяйство, квартира в Минске, машина), да и улетел в другие края – искать счастья.
На жалкие копейки купила та халупу в деревне, да пару поросей на расплод. Потихонечку дело пошло – не спала бедняга, не ела, все крутилась. Выкрутилась за пять лет. Теперь вот коровки понадобились: масло, сыр, творог среди дачников ценятся. Приезжала, уговаривала. Значит, получит она скотину. Хозяйка чистая, работящая. Глядишь, и Катиным коровёнкам приглянется на новом месте. Хоть не на мясо сдавать, слава Богу!
Дом продавать не решилась. Это надо быть дурой – дом продавать. Да и дочка здесь прописана. Заколотила окна, уговорила соседку следить за родным гнездом. Вдруг, Ира вернется.
- И чё ей передать? Соседка, знатно «промокшая» с утра, была в благостном настроении, готовая сделать для Катерины какое-нибудь «доброе дело».
Катя растерялась. А чего передавать дочери, в самом деле? А вдруг к ней прицепятся? А вдруг с ней чего-нибудь сотворят?
- Ничего не передавай. Скажи – уехала и все. Дом не продан, если что.
- Дак, а сама ты – куда?
Катерина пожала плечами.
- Куда глаза глядят. Везде люди живут. Мне бы родить по-человечески. А уж работа меня везде найдет, хоть полы мыть, хоть дворы мести…
- Ребенку надо много. Они нынче в памперсы с*ут, не в пеленки, - соседка икнула и прикрыла ладошкой рот.
Обнялись напоследок. Всплакнули. Катерина нацепила на плечи лямки объёмного, отцовского еще, рюкзака и отправилась пылить по дороге с насиженного места, на волю вольную, в никуда.
Правда, «в никуда» идти было спокойно. Даже приятно. Под Катиной грудью покоился плотный сверток, туго набитый иностранными деньгами.
***
Вот этими самыми деньгами Катерина старалась «не светить». Пока на руках были рубли от продажи скотины, и сумма приличная. В ближайшем городишке Катерина внимательно изучила расписание автобусов, крепко подумала, где бы она смогла затеряться, но и работу найти, чтобы жить. Уж очень ей понравился северный город Череповец. Рабочий город, заводской, никакая разруха ему не страшна.
Хотела было туда и отправиться, да касса билетная была закрыта на обед. Уселась на неудобную скамейку. Боялась даже вздремнуть – народ рассказывал, что нынче воры могут и неспящего человека обчистить. А уж если заснуть – вообще догола разденут и спасибо не скажут.
Анна Лебедева