В понедельник Геннадий Павлович выходил из подъезда осторожно. Приоткрыл дверь, заглянул - Чуня лежала у батареи, на том же месте. Подняла голову, посмотрела на него. Хвост дрогнул, стукнул по полу.
– Лежи, лежи, - буркнул он и вышел на улицу.
Вернулся из магазина - Чуня на месте. Вечером спустился проверить - спит, свернувшись клубком. Тихая. Никаких дел не натворила.
Ну и ладно.
***
Во вторник утром он собрался в аптеку - кончились таблетки от давления. Оделся, вышел из квартиры, стал спускаться по лестнице.
Чуня уже стояла. Ждала его. Хвост ходил из стороны в сторону, уши торчком - насколько могли, одно-то надорванное.
– Ну, здравствуй, - сказал Геннадий Павлович.
Чуня шагнула к нему - и он заметил.
Она хромала. На переднюю левую лапу. Ступала осторожно, почти не опиралась.
– Эй, эй. Стой.
Чуня остановилась. Смотрела на него снизу вверх.
Геннадий Павлович присел на корточки. Колени хрустнули, но он не обратил внимания.
– Дай-ка посмотрю.
Он протянул руку к лапе. Чуня напряглась, но не отдёрнула, не зарычала. Позволила взять.
Лапа была холодная. Подушечка бледная, почти белая. Геннадий Павлович осторожно потрогал - Чуня дёрнулась, но терпела.
– Обморозила, что ли... - пробурчал он себе под нос.
Чуня смотрела на него. Молча. Терпеливо.
Геннадий Павлович выпрямился. Постоял, глядя на собаку.
– Ладно, - сказал он. - Пойдём к врачу.
Чуня склонила голову набок - будто не поняла.
– К ветеринару, говорю. Пошли.
Он поднялся к себе. Чуня осталась внизу.
Геннадий Павлович порылся в шкафу. Поводка у него не было - откуда? Собак он не держал никогда. Нашёл старый халат, вытащил пояс - длинный, матерчатый, выцветший. Сойдёт.
Спустился обратно. Чуня сидела на том же месте, ждала.
– Так, - он присел рядом с ней. - Сейчас я тебя привяжу. Не дёргайся.
Накинул пояс на шею, завязал нетуго - чтобы не душил, но и не соскочил. Чуня смотрела настороженно, но не сопротивлялась.
– Вот и умница.
Он потянул за пояс. Чуня не двинулась. Упёрлась лапами в пол и смотрела на него - не то с недоверием, не то со страхом.
– Да не трону я тебя, - сказал Геннадий Павлович. - Пошли уже. К врачу надо.
Чуня помедлила ещё секунду. Потом встала и пошла за ним - осторожно, прихрамывая на левую переднюю.
***
Ветклиника была недалеко, через два квартала. Геннадий Павлович шёл медленно - Чуня хромала, торопить её не хотелось. Прохожие оглядывались: старик в коричневой куртке ведёт худую чёрную собаку на поясе от халата. Картина ещё та.
Ему было всё равно.
В клинике пахло лекарствами и псиной. За стойкой сидела молодая девушка в зелёной форме.
– Здравствуйте. Вы по записи?
– Нет. Собака лапу отморозила, похоже.
Девушка выглянула из-за стойки, посмотрела на Чуню.
– Ой, бедняжка. Сейчас посмотрим, подождите минутку.
Ждать пришлось недолго. Их позвали в кабинет - маленький, светлый, с металлическим столом посередине.
Врач оказался мужчиной лет сорока, лысеющим, в очках. Посмотрел на Чуню, на пояс, на Геннадия Павловича.
– Так, что у нас тут?
– Хромает. На переднюю левую. Подушечка белая, холодная.
– Давайте посмотрим. Поднимите её на стол.
Геннадий Павлович взял Чуню под живот и поставил на стол. Она напряглась, прижала уши, но не вырывалась.
Врач взял лапу, осмотрел подушечку, пощупал пальцы.
– Обморожение, - сказал он. - Лёгкое, первая степень. Подушечки побледнели, чувствительность снижена. Но некроза нет, ткани живые.
– И что делать?
– Тепло. Главное - тепло. Не гулять по морозу несколько дней. Можно делать тёплые ванночки для лап - вода градусов сорок, не горячее. Минут по пятнадцать. И мазь вот эта, - он достал из шкафчика тюбик, - два раза в день, тонким слоем.
Геннадий Павлович взял мазь. Повертел в руках.
– Она бездомная, - сказал он.
Врач поднял брови.
– Бездомная?
– Ну да. Во дворе живёт. Я её... в подъезд пустил. Но там тоже холодно.
Врач посмотрел на него, потом на Чуню.
– В подъезде она не вылечится. Ей нужно тепло. Настоящее тепло - квартира, батарея. Хотя бы на неделю.
– А если не в тепло?
– Тогда станет хуже. Обморожение перейдёт во вторую степень, потом в третью. Некроз, ампутация. Собака может погибнуть.
Геннадий Павлович молчал.
Чуня сидела на столе и смотрела на него. Спокойно, терпеливо. Будто понимала, что решается её судьба.
Геннадий Павлович снял Чуню со стола, расплатился за осмотр и мазь и вышел из клиники.
***
На улице было холодно. Солнце светило, но не грело - мороз стоял крепкий, минус семнадцать.
Геннадий Павлович остановился у входа в клинику. Посмотрел на Чуню.
Она стояла рядом, переминалась с лапы на лапу. Левую переднюю берегла, почти не опиралась.
Худая. Рёбра торчат. Ухо надорванное - давно, видно, досталось ей когда-то.
Выбросили из машины. Две недели жила на улице. Теперь вот лапу отморозила.
И защитила его внуков. Встала между ними и тем мужиком, рычала, скалилась. Не побоялась.
Чуня подняла голову и посмотрела на него. Глаза тёмные, внимательные.
Геннадий Павлович вздохнул.
– Ну и что мне с тобой делать, а?
Чуня молчала. Только хвост качнулся - туда-сюда, осторожно.
Они дошли до подъезда. Геннадий Павлович остановился у двери. Развязал пояс, снял с Чуниной шеи.
Она стояла и смотрела на него. Ждала.
– На следующей неделе морозы ещё крепче обещают, - сказал он, будто сам себе. - До минус двадцати пяти. В подъезде тебе делать нечего...
Помолчал. Чуня не двигалась.
– Ну пойдём, что ли.
Он открыл дверь подъезда. Вошёл, придержал.
Чуня шагнула следом.
Они поднялись на третий этаж. Геннадий Павлович достал ключи, открыл дверь квартиры. Постоял на пороге.
Чуня сидела рядом. Смотрела на открытую дверь, потом на него. Не заходила - ждала разрешения.
– Но только до весны, поняла? - сказал Геннадий Павлович строго. - Потеплеет - вернёшься на улицу. Нечего тут рассиживаться.
Чуня смотрела на него.
– Ну? Чего встала? Заходи давай.
Она переступила порог. Остановилась в коридоре, принюхалась. Хвост качнулся - неуверенно, осторожно.
Геннадий Павлович закрыл дверь за собой.
– Вот тут будешь жить. Временно. До весны.
Чуня обернулась и посмотрела на него. И ему показалось, что с улыбкой в глазах. Насколько такое возможно у собаки.
– Ладно, ладно, - буркнул он. - Не смотри так. Пойдём, покажу, где твоё место.
***
Два месяца спустя
Апрель выдался тёплым. Снег сошёл ещё в конце марта, теперь во дворе зеленела трава, набухали почки на деревьях.
Геннадий Павлович сидел в кресле у окна, читал газету. Солнце светило в комнату, пригревало.
Чуня лежала на своём месте - на старом одеяле у батареи. Батарея давно остыла, топить перестали неделю назад, но Чуня всё равно лежала там. Привыкла.
Она уже не была такой худой. Рёбра больше не торчали, бока округлились. Шерсть заблестела, стала гладкой. Только ухо так и осталось надорванным - это уже навсегда.
На столе у окна стояла фотография в рамке. Настя привезла на прошлой неделе - сама распечатала, сама рамку выбрала. На фото: Геннадий Павлович, Настя, Кирилл и Чуня. Во дворе, у той самой лавочки. Все смотрят в камеру. Чуня сидит рядом с дедом, хвост размазан - виляла в момент съёмки.
Подпись на обороте: «Дед Гена, Кирилл, Настя и Чуня».
Геннадий Павлович покосился на фото. Хмыкнул.
– Тоже мне, фотограф...
Чуня подняла голову, посмотрела на него. Хвост стукнул по одеялу - раз, другой.
– Чего? - спросил он. - Спи давай.
Чуня положила морду на лапы. Но глаза не закрыла - смотрела на него.
Геннадий Павлович отложил газету. Посмотрел в окно. Во дворе дети катались на велосипедах, старушки сидели на лавочках.
Тепло. Весна.
Он мог бы сейчас открыть дверь и сказать: всё, иди на улицу, как договаривались. До весны, так до весны.
Мог бы.
Чуня всё ещё смотрела на него. Спокойно, терпеливо. Как тогда, в подъезде, когда он впервые её впустил.
Геннадий Павлович встал, подошёл к ней, сел рядом на пол. Колени хрустнули, но он не обратил внимания.
Погладил Чуню по голове. Она прикрыла глаза, ткнулась носом в его ладонь.
– Ну и куда тебя теперь гнать, - сказал он тихо. - Дурёха ты.
Хвост застучал по одеялу - быстро, радостно.
За окном светило солнце. Пахло весной.
А в квартире, на старом одеяле у батареи, лежала собака по имени Чуня. И никуда уходить не собиралась.
***
Вот и Чуня обрела новый дом, а Геннадий Павлович нового друга!
Подписывайтесь, чтобы читать больше добрых историй о животных: