Чайник на плите засвистел в шесть утра. Михаил Сергеевич привычно выключил газ, налил кипяток в кружку и подошёл к окну. За три года он выучил эту картину наизусть: заснеженный забор, колонка с обмотанным тряпками краном, край соседского двора. Февраль выдался морозным - снег лежал плотным слоем, не таял. И каждое утро - одно и то же.
Граф уже стоял у забора.
Крупный пёс, чёрный с рыжими подпалинами на морде и груди. Похож на овчарку, но явно дворняга - широкая грудь, мощные лапы. Левое ухо чуть надорвано, зажило давно, но след остался. Михаил иногда думал, откуда это. Драка? Авария? Восемь лет собачьей жизни оставляют отметины.
Пёс смотрел на окно и рычал. Низко, глухо, предупреждающе. Не лаял - именно рычал. Словно говорил: «Я тебя вижу. Не подходи».
Михаил отхлебнул чай. Обжёг язык, поморщился. Граф продолжал рычать.
Три года назад, когда Михаил только переехал, он пытался подружиться с соседским псом. Протягивал руку через забор, говорил ласковые слова. Граф не кусался - просто отступал и рычал громче. Семён Иванович, хозяин, наблюдал с крыльца. Не окрикивал собаку, не извинялся. Просто кивал и уходил в дом.
Теперь Михаил и не пытался. Выходил к колонке за водой, кивал соседу, слушал рычание и возвращался к себе. Это стало ритуалом. Привычкой. Чем-то понятным в мире, где он больше ничего не понимал.
Он поставил кружку на подоконник и посмотрел на свои руки. Длинные пальцы, узкие ладони. Руки хирурга. Бывшего хирурга.
Иногда он забывал. Просыпался ночью с ощущением, что опаздывает на операцию. Бежал к двери - и останавливался. Вспоминал, где он. Кто он теперь. Фельдшер в деревенском медпункте. Простуды, перевязки, справки. Ничего серьёзного. Ничего, где он мог бы снова ошибиться.
Граф всё ещё рычал.
– Ну и рычи, – сказал Михаил вслух. – Я тоже не хочу с тобой разговаривать.
Он допил чай и пошёл собираться на работу.
***
Медпункт располагался в бывшем сельском клубе - длинном кирпичном здании с выцветшей вывеской. Михаил приходил к восьми, уходил в четыре. Между этими точками текла одинаковая, безопасная жизнь.
Сегодня пришла Федосья Никитична с жалобами на давление. Михаил измерил, выписал направление в райцентр.
– А вы сами-то как, доктор? – спросила старушка, убирая бумажку в карман.
– Нормально.
– Бледный какой-то. И глаза грустные.
Михаил промолчал. Федосья Никитична вздохнула и ушла.
После обеда зашёл мальчишка с разбитой коленкой - упал с санок на горке. Михаил обработал рану, наложил повязку. Мальчишка смотрел на него с восхищением - как будто для ребёнка любой человек в белом халате был волшебником.
Раньше Михаил чувствовал то же самое. Каждая операция была чудом. Скальпель в руке, мониторы вокруг, жизнь под пальцами. Он спасал людей. Он был нужен.
А потом - нет.
Он закрыл глаза. Вдохнул. Выдохнул. Отогнал воспоминание.
– Всё хорошо? – спросил мальчишка.
– Да. Беги домой. И осторожнее на горке.
***
Вечером Михаил сидел у окна с книгой. Читать не получалось - буквы расплывались, мысли уходили в сторону. Он отложил книгу и прислушался.
Через забор доносился голос Семёна Ивановича. Старик разговаривал с Графом - как и в любой другой вечер.
– Понимаешь, Граф, колено опять болит. Дождь будет, точно тебе говорю.
Пауза. Тихое поскуливание.
– Что? Да, знаю. Мазь надо. Завтра куплю, честное слово.
Михаил невольно улыбнулся. Семён Иванович говорил с псом так, будто тот мог ответить. Рассказывал о погоде, о здоровье, о ценах на молоко в сельпо. Граф слушал серьёзно, иногда тихо скулил, иногда клал голову на лапы.
«Когда я последний раз с кем-то так говорил?» - подумал Михаил.
Не о работе. Не по делу. Просто так, от сердца.
Он не помнил.
– Жена бы сказала - не ной, Сёмка, – продолжал старик за забором. – Она всегда так говорила. Не ной, делай. А я вот ною. Тебе одному.
Граф заскулил громче. Семён Иванович засмеялся - хриплым, усталым смехом.
– Знаю, знаю. Соскучился по ней. Я тоже, друг. Я тоже.
Михаил отвернулся. В горле стало тесно.
Жена Семёна Ивановича умерла пять лет назад. Это знала вся деревня. Раньше старик был общительным, ходил на собрания, помогал соседям. После похорон замкнулся. Теперь разговаривал только с Графом.
«Мы похожи», - подумал Михаил. «Оба прячемся. Только он хотя бы с псом говорит. А я - ни с кем».
Он встал и ушёл в дом.
***
Ночью снился операционный зал.
Яркие лампы над головой. Писк мониторов. Его руки в перчатках - красные от крови. Медсестра подаёт инструмент, анестезиолог что-то говорит, но слова не складываются в смысл.
На столе - женщина. Молодая, тридцать два года. Аппендицит с осложнениями. Простая операция, он делал такие сотни раз.
Только в этот раз что-то пошло не так.
Кровотечение. Давление падает. Мониторы визжат. Михаил работает, режет, зажимает, шьёт - но кровь не останавливается. Он кричит команды, требует адреналин, делает всё, что умеет.
Не хватает.
Линия на мониторе становится прямой. Звук - ровный, бесконечный, мёртвый.
– Время смерти - четырнадцать двадцать три.
Михаил проснулся с криком.
Сел на кровати, тяжело дыша. Сердце колотилось так, что казалось - вот-вот выскочит. Руки дрожали.
Три года. Три года прошло. А сон всё тот же.
Он потёр лицо ладонями. Посмотрел в окно - там темно, только звёзды, снежные сугробы и край соседского дома.
И тут он увидел свет.
Неправильный свет. Не от звёзд, не от луны. Яркий, дрожащий, оранжевый.
Михаил вскочил, подбежал к окну.
Дом Семёна Ивановича горел.
***
Огонь вырывался из окон кухни. Чёрный дым валил клубами, поднимался в ночное небо. Пламя гудело - низко, страшно, живо.
Михаил схватил телефон. Набрал номер - тишина. Связь не ловила. Вышки в деревне часто барахлили.
Он сунул телефон в карман, натянул куртку поверх пижамы и выбежал во двор.
– Семён Иванович! – заорал он, подбегая к забору.
Тишина. Только треск огня и шипение горящего дерева.
Калитка была заперта изнутри. Михаил не стал тратить время - перемахнул через забор, обдирая ладони о заиндевевшие доски. Снег скрипнул под ногами, когда он приземлился. Подбежал к крыльцу.
Жар ударил в лицо. Температура была нечеловеческая - казалось, сам воздух горит.
– Семён Иванович!
Входная дверь распахнута настежь. Внутри - ад. Огонь плясал по стенам, жрал мебель, лизал потолок. Дым выедал глаза.
Михаил зажмурился - и нырнул внутрь.
***
В прихожей нечем было дышать. Михаил присел, пригнулся к полу - там дыма меньше. Пополз вперёд, ощупывая стены.
Кухня - пусто. Огонь здесь бушевал сильнее всего, видимо, отсюда и началось. Замкнуло проводку, не иначе.
Гостиная - пусто. Диван уже занялся, занавески превратились в огненные столбы.
Спальня.
Михаил толкнул дверь.
Семён Иванович лежал у кровати. Без сознания, в одном белье. Видимо, проснулся от дыма, попытался встать - и потерял сознание от угарного газа.
Михаил подхватил старика под мышки. Тяжёлый, но не критично. Килограммов семьдесят, может, меньше - старость высушила тело. Главное - быстро выбраться.
Он потащил Семёна Ивановича к выходу.
В коридоре остановился как вкопанный.
Горящая балка лежала поперёк прохода. Упала с потолка, перекрыла путь к двери. Справа - стена огня. Слева - тоже.
Ловушка.
Михаил оглянулся. Окна спальни уже в огне. Кухня полыхает. Выхода нет.
В лёгких горело от дыма. Каждый вдох - как глоток кипятка. Старик на руках становился всё тяжелее. Ещё минута - и они оба задохнутся.
«Это конец», - подумал Михаил.
И в этот момент в дом ворвался Граф.
***
Пёс влетел откуда-то сбоку, из темноты и дыма. Шерсть на боку дымилась, лапы скользили по горячему полу. Он обежал вокруг Михаила с телом старика, ткнулся носом в лицо хозяина. Поднял голову - и залился лаем.
Не рычание. Лай. Громкий, требовательный, почти человеческий.
И не на Михаила. В сторону. Туда, где виднелся тёмный проём.
«Кладовка», - вспомнил Михаил.
Он видел эту пристройку снаружи. Маленькая комнатка сбоку дома, что-то вроде чулана. Не думал, что там может быть выход.
Граф рванул вперёд. Обернулся на пороге кладовки. Залаял снова - призывно, настойчиво. «Сюда! Иди сюда!»
Михаил подхватил Семёна Ивановича покрепче и поплёлся за псом.
В кладовке было темно и дымно, но не так жарко. Огонь сюда ещё не добрался. Граф царапал лапами дальнюю стену, скулил, бил хвостом.
– Что там? – прохрипел Михаил.
Присмотрелся. В стене была дверь. Узкая, старая, покрытая пылью. Выход во двор.
Михаил рванул ручку - дверь не поддалась. Заклинило от времени, разбухла от сырости.
Граф скулил громче. Толкал дверь плечом, царапал когтями.
Михаил уложил Семёна Ивановича на пол. Упёрся ногой в косяк. Потянул ручку изо всех сил.
Дерево скрипнуло. Затрещало.
Дверь распахнулась.
Свежий воздух ударил в лицо - морозный, чистый, живой.
***
Они выбрались в огород. Подальше от горящего дома, на утоптанный снег.
Михаил опустил Семёна Ивановича на землю. Сам рухнул рядом, жадно хватая воздух. Лёгкие горели, глаза слезились, руки дрожали.
Он посмотрел на старика. Дышит. Хрипло, тяжело, но дышит. Лицо закопчённое, на руках ожоги - но живой.
Граф стоял рядом. Шерсть на боку опалена, клочьями торчала в стороны. Лапы в крови - порезался о что-то. Тяжело дышал открытой пастью, язык свесился набок.
А потом пёс пошатнулся. И упал.
– Граф!
Михаил подполз к собаке.
Пёс лежал на боку, глаза закрыты. Из пасти шла пена. Дыхание - с хрипом, неровное, прерывистое.
Михаил ощупал его. Ожоги на лапах, опалённая шерсть - это полбеды. Худшее - дыхание. Отравление угарным газом. То же, что и у старика.
– Держись, – прошептал Михаил, гладя большую чёрную голову. – Держись, герой.
Семён Иванович застонал. Открыл глаза - мутные, непонимающие.
– Граф... – прохрипел он. – Где Граф...
– Здесь он. Рядом.
– Живой?
Михаил посмотрел на пса. Дыхание становилось всё реже. Пена на губах. Веки не дрогнули.
– Живой, – сказал он.
И понял, что возможно соврал.
***
Во дворе соседнего дома хлопнула дверь. Тамара Петровна бежала к ним через огород, на ходу запахивая халат.
– Михаил Сергеевич! Господи, что случилось! Я проснулась - а у Сёмки дом горит!
– «Газель» на ходу?
– Да, в гараже.
– Заводите. Ключи от сарая дайте - там аптечка должна быть.
Тамара Петровна сунула ему связку ключей и побежала к гаражу.
Михаил рванул к сараю. Железный ящик на полке - внутри аптечка. Старая, советская, но с нужным: кислородная подушка, нашатырь, бинты.
Он вернулся к пострадавшим. Семён Иванович уже сидел, пытался дышать глубже. Граф лежал без движения.
– В больницу надо, – сказала Тамара Петровна, выгоняя «Газель» из гаража. – Обоих.
Михаил посмотрел на старика. Потом на пса.
Больница в райцентре - полчаса езды. Ветклиника круглосуточная - тоже в райцентре, но на другом конце города. Ещё полчаса от больницы.
Граф умирал. Семён Иванович был в тяжёлом состоянии.
Михаил поднял Графа на руки. Пёс был тяжёлым - килограммов пятьдесят, не меньше. Но Михаил нёс его так, будто это был ребёнок.
– Помогите затащить их в машину, – бросил он Тамаре Петровне.
***
В «Газели» он уложил старика на заднее сиденье слева. Графа - справа. Семёну Ивановичу дал подышать из кислородной подушки. Псу открыл пасть, чтобы облегчить дыхание.
Граф лежал с закрытыми глазами. Но когда Михаил коснулся его головы, чуть приоткрыл веки. Посмотрел - мутно, еле видя. Но посмотрел.
– Не сдавайся, – шептал Михаил, поглаживая опалённую морду. – Слышишь меня? Ты герой. Ты нас спас. Героям нельзя сдаваться.
Надорванное левое ухо Графа дрогнуло. Словно пёс услышал.
Тамара Петровна села за руль.
– Куда едем?
Михаил смотрел то на старика, то на пса.
Семён Иванович дышал тяжело, но ровно. Кислородная подушка помогала. Ожоги болезненные, но не смертельные. Он дотянет.
Граф слабел с каждой секундой. Дыхание становилось всё реже. Ещё пятнадцать-двадцать минут - и будет поздно.
Больница или ветклиника. Человек или собака.
Михаил положил одну руку на грудь Семёна Ивановича. Другую - на голову Графа.
Два сердца бились под его ладонями. Одно - человеческое, которое он поклялся защищать, когда становился врачом. Другое - того, кто три года рычал на него, а сегодня спас им обоим жизнь.
– Михаил Сергеевич! – поторопила Тамара Петровна. – Решайте! Время уходит!
Михаил закрыл глаза.
Перед ним снова встало лицо той женщины. Тридцать два года. Простая операция. Он не успел. Он не смог.
А теперь? Теперь он должен выбирать, чья еще смерть будет у него на руках?
Граф еле слышно заскулил. Семён Иванович застонал.
Кого спасать первым?
От этого выбора могло зависеть - кто из них увидит рассвет.
Кого же выберет Михаил?
Подписывайтесь и читайте во второй части: