Черныш завыл в половине третьего ночи.
Людмила Сергеевна открыла глаза и уставилась в потолок. Вторая ночь подряд. Вчера она думала - случайность. Бывает, собаки воют. На луну, на тоску, на что-то своё, собачье. Но вторая ночь - это уже не случайность.
Вой был негромкий, но какой-то особенный. Низкий, тягучий, будто собака жаловалась кому-то невидимому. Не лай, не скулёж - именно вой. Тоскливый и упрямый.
Виктор рядом даже не шевельнулся. Вот что значит тридцать лет за баранкой - спит как убитый, хоть из пушки стреляй. Людмила иногда ему завидовала. Сама она всю жизнь спала чутко - профессиональное, наверное. Тридцать лет медсестрой в районной больнице, ночные дежурства, капельницы в три часа ночи. Привыкла просыпаться от любого звука.
– Да сколько можно, - пробормотала она и натянула одеяло на голову.
Не помогло. Вой просачивался сквозь ткань, сквозь стены, сквозь закрытые окна. Как зубная боль - вроде терпимо, а всё равно не уснёшь.
«Хоть бы лаял, как нормальная собака», - подумала Людмила раздражённо. Лай можно было бы списать на кошку, на прохожего, на луну. А этот вой - он ни на что не был похож.
К четырём часам собака замолчала. Людмила провалилась в тяжёлый сон, а в семь уже звонил будильник.
***
В зеркале на неё смотрела женщина с тёмными кругами под глазами и серым лицом. Пятьдесят четыре года, а выглядит на все шестьдесят. Короткая стрижка с проседью торчала в разные стороны, карие глаза - усталые, воспалённые.
– Опять выл? - спросил Виктор за завтраком.
– А ты как думаешь?
Муж пожал плечами и уткнулся в телефон. Крепкий, седой, с загорелым лицом в глубоких морщинах - даже зимой он умудрялся выглядеть так, будто только вернулся с юга. Спокойный, немногословный. Людмила иногда не понимала, как они прожили вместе тридцать пять лет - она вспыхивает по любому поводу, а он только плечами пожимает.
– Может, поговоришь с соседкой? - спросила она.
– А что я ей скажу? Собаку усыпить?
– Скажи, чтобы в дом забирала на ночь. Или к ветеринару сводила. Может, болеет чем.
Виктор допил чай и встал.
– Сама поговори. Ты же у нас общительная.
Людмила хотела возразить, но муж уже вышел. Через минуту хлопнула дверь гаража. Там он мог сидеть часами - перебирать какие-то железки, слушать радио. Его личный рай, куда жене хода не было.
***
После обеда Людмила не выдержала. Накинула пуховик и вышла на улицу.
Посёлок был небольшой - сорок домов, все друг друга знали. Зимой особенно тихо: снег глушил звуки, машины ездили редко, люди сидели по домам. Только дым из труб и редкие следы на дорожках.
Дом Зинаиды Павловны стоял рядом. Старый, но крепкий. Забор невысокий, из почерневших досок. За забором - Черныш.
Людмила помнила эту собаку давно. Крупный кобель, чёрно-белый, с тёмными умными глазами и густой шерстью. Раньше тихий был пёс - лаял только на чужих, и то без злобы. А тут будто подменили.
И хозяйку его Людмила помнила. Зинаида Павловна Крылова. Бывшая учительница русского и литературы - это было видно по тому, как она разговаривала: чётко, правильно, будто на уроке. Высокая когда-то, а теперь сгорбленная, худощавая, седые волосы собраны в пучок на затылке. И палочка - деревянная, с резной ручкой. Осенью Людмила видела, как Зинаида Павловна шла с ней в магазин. Медленно, осторожно, глядя себе под ноги.
Замкнутая была женщина. Здоровалась вежливо, но в разговоры не вступала. Жила одна, сколько Людмила себя помнила в этом посёлке. Ни детей, ни родственников - по крайней мере, никто к ней не приезжал.
Калитка была закрыта. Людмила постучала - сначала тихо, потом громче.
Черныш за забором гавкнул пару раз и замолчал. Подошёл к калитке, уставился на Людмилу сквозь щель между досками. Глаза тёмные, внимательные. Не злые.
– Зинаида Павловна! - позвала Людмила. - Это соседка ваша, Людмила Сергеевна!
Тишина.
– Зинаида Павловна, мне бы поговорить с вами! Насчёт собаки!
Никто не вышел. Даже занавеска в окне не шевельнулась.
Людмила постояла ещё минуту, потопталась на месте - ноги мёрзли даже в зимних сапогах. Постучала снова. Черныш смотрел на неё молча.
– Ладно, - сказала она вслух, будто собака могла понять. - Передай хозяйке, что я заходила.
Вернулась домой злая. Виктор выглянул из гаража:
– Ну что?
– Не открыла. Может, не слышит. А может, не хочет.
Муж хмыкнул и скрылся обратно.
***
На следующий день Людмила пошла снова. И на следующий тоже.
Стучала, звала, даже записку написала и просунула в щель калитки: «Зинаида Павловна, позвоните мне, пожалуйста. Телефон такой-то. Людмила Сергеевна, соседка».
Никто не позвонил. Никто не открыл.
А Черныш выл каждую ночь - ровно с двух до четырёх. Будто по расписанию.
«Почему именно ночью?!» - думала Людмила, лёжа без сна и глядя в темноту. Днём собака вела себя нормально. Сидела во дворе, иногда лаяла на прохожих - обычный пёс. А ночью - этот проклятый вой.
***
Ещё через день Людмила поехала к участковому.
Отделение полиции находилось в соседнем посёлке. Благо туда ходил автобус - три раза в день, но ходил. Людмила села на утренний рейс, полчаса тряслась по разбитой дороге, глядя в окно на заснеженные поля.
Участковый оказался молодым парнем, лет тридцати с небольшим. Сидел за столом, заваленным бумагами, и смотрел на Людмилу с вежливой скукой. Бейджик на груди: «Ст. лейтенант Ковалёв А. С.»
– Так, собака воет по ночам, - повторил он, записывая что-то в блокнот.
– Каждую ночь. Уже четвёртую. Я не сплю, у меня давление скачет. Я, между прочим, гипертоник. Если со мной что-то случится...
– Понимаю, понимаю, - перебил участковый. - Адрес соседки?
Людмила назвала. Ковалёв записал, почесал ручкой за ухом.
– А вы пробовали с ней поговорить?
– Пробовала. Два дня подряд ходила. Не открывает.
– Может, дома нет?
– А собаку кто кормит?
Участковый пожал плечами.
– Разберёмся. Я к ней заеду, поговорю.
– Когда?
– В ближайшее время. У нас тут, знаете, дел много...
Людмила посмотрела на стол, заваленный бумагами. Представила себя в этой куче - одна из сотен жалоб. Воющая собака. Не убийство, не кража. Кому это интересно?
– Вы мне позвоните, когда поговорите? - спросила она.
– Конечно.
По его глазам она видела - не позвонит.
***
Прошло два дня. Участковый не появился и не позвонил.
Людмила набрала номер отделения, попросила Ковалёва.
– Он на выезде, - сказали ей. - Перезвоните позже.
Она перезвонила через час.
– Ковалёв слушает.
– Это Людмила Сергеевна. Я к вам приходила насчёт собаки. Вы обещали поговорить с соседкой.
Пауза. Шорох бумаг.
– А, да, помню. Я заезжал, но там никто не открыл. Записку оставил.
– И что дальше?
– Ну... если не открывает, я не могу же дверь ломать. Это частная собственность.
– А я что должна делать? Не спать до конца жизни?
– Вы можете направить заявление в суд. Написать заявление о нарушении тишины в ночное время. Там уже будут разбираться...
Людмила повесила трубку, не дослушав.
Суд. Заявление. Разбираться. Месяцы волокиты, а она уже сейчас засыпает на ходу.
***
К следующему вечеру бессонница стала хронической.
Людмила просыпалась в два ночи, даже когда собака ещё молчала - будто организм уже привык ждать этот проклятый вой. Лежала в темноте, смотрела в потолок, слушала, как тикают часы на стене.
Днём ходила как варёная. Уронила чашку на кухне - руки не слушались. Забыла выключить плиту - хорошо, Виктор заметил. Голова гудела, перед глазами плыло.
Она ловила себя на том, что уже ненавидит и собаку, и хозяйку. Хотя раньше никогда не была такой. Всю жизнь любила животных - у них и кошка была, и собака, пока дети маленькие были. Но сейчас, после недели без нормального сна, она готова была придушить этого Черныша собственными руками.
И от этих мыслей становилось ещё противнее.
***
Вечер был холодный, сырой. С утра шёл мокрый снег, к вечеру подморозило, и всё покрылось ледяной коркой. Виктор уехал к брату в соседний посёлок, обещал вернуться завтра.
Людмила ужинала одна. По телевизору шли какие-то новости, но она не слушала. Сидела, ковыряла вилкой остывшую картошку и думала о том, что сегодня опять не уснёт.
В половине восьмого она услышала вой.
Рано. Обычно Черныш начинал позже. Людмила вскочила, подошла к окну. Темно, ничего не видно. Только этот звук - низкий, протяжный, тоскливый.
Что-то в ней сломалось.
Она выскочила во двор в халате и валенках, накинув пуховик на плечи. Подбежала к забору, отделявшему её участок от соседского, и закричала:
– Зинаида Павловна! Я знаю, что вы меня слышите! Сделайте что-нибудь с собакой! Люди спать не могут!
Черныш за забором залаял - коротко, отрывисто. Потом снова завыл.
– Я в суд подам, слышите?! - голос Людмилы срывался. - Я так это не оставлю! Неделю уже! Неделю не сплю из-за вашей псины!
Она кричала и чувствовала, как слёзы текут по щекам - от злости, от усталости, от бессилия. Соседние дома молчали. Может, слышали. Может, нет. Ей было всё равно.
– Вы что, умерли там?! - крикнула она и тут же осеклась.
Тишина.
Черныш вдруг замолчал. Просто перестал выть - будто отрезало.
И в этой тишине Людмила услышала другой звук. Слабый, из глубины соседского дома. То ли стон, то ли вздох. То ли скрип половицы.
Она замерла, прислушиваясь. Сердце колотилось в горле.
Показалось?
Прошла минута. Две. Ничего больше не было слышно - только ветер и далёкий шум машины на трассе.
Людмила постояла ещё немного, чувствуя, как холод забирается под пуховик. Потом медленно пошла домой.
Всю ночь она не спала. Но не из-за воя - Черныш больше не выл. Она лежала и думала о том звуке. И о том, что сама крикнула - «вы что, умерли там?».
И о том, что соседку действительно давно не было видно.
***
Что же случилось с хозяйкой Черныша?
Узнаем во второй главе: