— С каждым разом всё противнее и противнее…
Ключ в замке повернулся с противным скрежетом, который Светлана обещала себе устранить уже полгода, но руки всё не доходили. Она ввалилась в прихожую, тяжело дыша и стряхивая с плеч мокрый снег. Смена в супермаркете сегодня выдалась адской: две кассирши заболели, и ей, старшему смены, пришлось самой сидеть за аппаратом, выслушивая претензии покупателей по поводу ценников, просрочки и мировой несправедливости в целом. Но грела одна мысль — завтра она наконец-то закроет вопрос с университетом.
Светлана разулась, стараясь не шуметь, хотя знала, что Михаил наверняка не спит. В квартире пахло чем-то сладковатым, похожим на дешевый вейп, и разогретым ужином. Она прошла в спальню, не заглядывая в гостиную, откуда доносились звуки какой-то энергичной музыки из видеоролика. Её цель была в шкафу. На верхней полке, в старой, потрепанной коробке из-под зимних сапог, лежал том Большой Советской Энциклопедии — буква «К». Именно там, между страницами со статьями о «Коммунизме» и «Коллективизации», покоился плотный белый конверт.
Восемьдесят пять тысяч рублей. Её кровь, её больная спина, её варикоз и отложенный визит к стоматологу. Всё ради того, чтобы Анька не вылетела с третьего курса.
Светлана встала на цыпочки, потянулась к коробке. Сердце почему-то пропустило удар. Коробка стояла чуть криво, не так, как она её оставляла неделю назад. Пыль на крышке была смазана чьими-то пальцами. Холодная игла страха кольнула под ребрами. Дрожащими руками она сняла крышку, достала тяжелую книгу и открыла её.
Конверт был на месте. Светлана выдохнула, чувствуя, как слабеют колени. Она схватила его, ожидая привычной приятной тяжести пачки купюр, но пальцы сомкнулись почти на пустоте. Конверт был пуст. Точнее, не совсем пуст — внутри что-то шуршало, но это точно были не деньги.
Её руки затряслись так, что она едва смогла перевернуть конверт. На пол выпал длинный, скрученный в спираль кассовый чек. Светлана подняла его, щурясь в тусклом свете бра. Салон сотовой связи. Смартфон последней модели. Чехол. Защитное стекло. Услуга по наклейке стекла. Сумма в итоговой строке заставила её желудок сжаться в тугой узел тошноты. Восемьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто рублей.
В ушах зашумело. Мир качнулся. Она медленно повернула голову в сторону гостиной. Там, в мягком свете торшера, на диване лежал Михаил. Он был похож на большого, сытого кота. Нога закинута на ногу, на животе — крошки от печенья. В руках он держал черный глянцевый прямоугольник, который светился холодным голубым светом, отражаясь в его очках.
Светлана вошла в комнату. Она не чувствовала ног. Внутри неё не было ни любви, ни жалости, только ослепляющая белая ярость, от которой перехватывало горло. Михаил даже не поднял головы, увлеченно свайпая по экрану с блаженной улыбкой идиота.
— Где деньги? — голос Светланы прозвучал неестественно тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике.
Михаил вздрогнул, но не от испуга, а от неожиданности. Он лениво скосил на неё глаза, не выпуская гаджет из рук.
— О, пришла? А я и не слышал. Чего крадешься? — он зевнул, демонстрируя полное спокойствие. — Кстати, зацени аппарат. Сегодня только купил, а то старый тормозил уже… Камера — бомба. Я сейчас кота сфоткал, видно каждый ус.
— Ты украл деньги из моей заначки, чтобы купить себе новый телефон? Ну и что, что старый тормозит? Это были деньги на оплату учебы ребенка! Ты вообще соображаешь, что ты натворил? Верни телефон в магазин немедленно, или я пишу заявление в полицию на кражу, мне плевать, что ты мой муж!
Светлана сделала шаг вперед, сжимая в кулаке злополучный чек.
Михаил поморщился, словно от зубной боли, и наконец сел, отложив телефон на диванную подушку, но так бережно, будто это было яйцо Фаберже.
— Света, не начинай, ради бога. «Украл», «натворил»... Ты драматизируешь. Я взял деньги из общего бюджета. Мы семья, у нас всё общее. Или ты забыла? Мой старый телефон был позором. Я достал его вчера в очереди за хлебом, так на меня люди посмотрели, как на бомжа. Экран треснутый, батарея садится за час. Я мужчина, мне нужно соответствовать статусу.
— Статусу? — Светлана почувствовала, как к горлу подступает истерический смешок. — Статусу безработного, который третий год сидит на шее у жены? — визжала жена, обнаружив пустой конверт в шкафу, уже не в силах сдерживать прорывающиеся рыдания злости.
Михаил встал. Он был выше её на голову, грузный, с уже наметившимся пивным животом, который обтягивала растянутая футболка с дурацкой надписью «Boss».
— Ты совсем с ума сошла со своей работой? — рявкнул он, и его лицо мгновенно потеряло благодушное выражение, наливаясь красным. — Какая полиция? Ты жену-то из себя не строй, прокурорша нашлась. Я отец твоей дочери, между прочим. А деньги... деньги дело наживное. Заработаешь еще. Тебе же премию обещали в следующем месяце? Вот и перекроешь.
— Завтра, Миша! — заорала она, тыча ему в лицо чеком. — Платить надо завтра! До обеда! Иначе приказ об отчислении! Где я возьму восемьдесят тысяч за ночь? Пойду на панель? Или почку продам? Ты об этом подумал, когда покупал эту игрушку?
Он брезгливо отмахнулся от бумажки.
— Не утрируй. Договоришься в деканате, поплачешь там, напишешь заявление на отсрочку. Ты же умеешь, ты у нас пробивная. А телефон я не верну. Я уже пленки снял, аккаунт активировал, приложения скачал. Всё, он бэушный. Его за полную цену не возьмут, потеряем процентов тридцать. Ты готова тридцать тысяч в мусорку выкинуть? Нет? Ну вот и успокойся.
Светлана смотрела на него, и ей казалось, что она видит его впервые. Это было страшное открытие. Перед ней стоял не просто ленивый человек. Перед ней стоял враг. Враг, который жил в её квартире, ел её еду и методично разрушал будущее их ребенка ради того, чтобы потешить свое ущемленное эго.
— Ты даже не понимаешь... — прошептала она, опуская руку. — Ты искренне не понимаешь, что ты сделал. Ты украл у Ани год жизни.
— Да ничего я не крал! — взревел Михаил, снова падая на диван и хватая телефон, словно ища в нем защиты. — Я вложился в технологии! Я, может, теперь блог заведу. Буду обзоры снимать. Сейчас на этом миллионы поднимают. Ты должна меня поддерживать, а не пилить! Вот поэтому я и не работаю — нет дома атмосферы успеха, одна грызня за копейки!
Он разблокировал экран. Яркий свет озарил его лицо, подчеркивая каждую пору, каждую морщину равнодушия. Он снова ушел в свой цифровой мир, где он был королем, а не жалким нахлебником. А Светлана осталась стоять посреди комнаты, сжимая в руке бесполезный чек, понимая, что обычный скандал только что превратился в точку невозврата.
Светлана опустилась в старое кресло, которое жалобно скрипнуло под её весом, словно разделяя тяжесть момента. Ярость первых минут схлынула, уступив место липкому, холодному ужасу осознания. Она смотрела на мужа, который продолжал водить пальцем по экрану, и пыталась найти в этом чужом, равнодушном лице хоть каплю того человека, за которого выходила замуж двадцать лет назад. Но того Миши больше не было. Был только этот — обрюзгший, самодовольный потребитель, для которого черный прямоугольник пластика стал центром вселенной.
— Миша, убери телефон, — сказала она. Голос был сухим, ломким, как осенний лист. — Нам нужно решить, как вернуть деньги. Прямо сейчас. Магазин работает до десяти. Если мы вызовем такси, мы успеем.
Михаил демонстративно громко выдохнул, закатив глаза к потолку, но гаджет не отложил. Наоборот, он прижал его к груди, словно защищал от варваров.
— Ты меня вообще слышишь? — в его тоне сквозило раздражение учителя, объясняющего элементарную задачу тупому ученику. — Я же сказал русским языком: возврата не будет. Я снял заводские пленки. Я зарегистрировал лицо в системе безопасности. Я синхронизировал облако. Это теперь персонализированное устройство. Ты хоть представляешь, как глупо я буду выглядеть, если приду туда и скажу: «Ой, извините, мне жена не разрешила»? Я не подкаблучник, Света. И не собираюсь им становиться на старости лет.
— А кем ты собираешься становиться? — Светлана подалась вперед, вцепившись пальцами в подлокотники так, что побелели костяшки. — Отцом, который лишил дочь образования? Ты понимаешь, что завтра крайний срок? Деканат не будет ждать. У них приказ на отчисление лежит, ждет подписи ректора. Ты хочешь, чтобы Аня вернулась сюда, в эту двушку, и пошла мыть полы в подъездах, потому что её папе захотелось поиграть в богатого бизнесмена?
— Не утрируй, — скривился Михаил, снова поглаживая переливающуюся заднюю панель смартфона. — Никто её не отчислит. Сейчас образование — это бизнес. Им невыгодно терять платного студента. Заплатишь через неделю, пенни набегут копеечные. А насчет «поиграть»... Ты просто не понимаешь современной жизни. Ты застряла в своем «совке», где надо ходить в стоптанных ботинках и гордиться бедностью.
Он оживился, почувствовав, что нашел аргумент. Его глаза заблестели фанатичным блеском проповедника.
— Вот смотри, — он ткнул пальцем в погасший экран, оставив на нем жирный отпечаток. — Мой старый телефон был позором. Я на прошлой неделе встретил Валерку со второго подъезда. Он сейчас в логистике поднялся. Хотел номер его записать, достал свой «кирпич», а он завис. Просто черный экран и всё. Ты знаешь, как это унизительно? Стоять и тыкать в нерабочую технику, пока успешный человек ждет? Я почувствовал себя ничтожеством. Как я могу искать нормальную работу, если у меня нет даже базового инструмента?
— Инструмента? — Светлана смотрела на него не моргая. — Миша, ты ищешь работу три года. Три года ты лежишь на этом диване. Тебе не телефон мешал, тебе мешала лень. Ты ни разу не отправил резюме, где требовался бы телефон за восемьдесят пять тысяч. Ты не архитектор, не дизайнер, не биржевой брокер. Ты — водитель категории «В», который потерял права за пьянку и не хочет их восстанавливать!
— Опять ты старое поминаешь! — взвился он. — Это было один раз! И вообще, я перерос баранку. Я создан для управления, для креатива. А для этого нужен имидж. Встречают по одежке, Света. Если я приду на собеседование с гнилым зубом и кнопочным телефоном, меня примут за неудачника. А с этим... — он снова с любовью посмотрел на гаджет. — С этим я чувствую себя человеком. Тут камера такая, что можно фильмы снимать. Я, может, фотографом стану. Буду свадьбы снимать, там деньжищи лопатой гребут.
Светлана слушала этот бред, и внутри неё что-то умирало. Умирала последняя надежда на то, что он взрослый человек. Перед ней сидел подросток-переросток, капризный и жестокий в своем эгоизме. Он искренне верил, что кусок электроники волшебным образом изменит его жизнь, не требуя от него никаких усилий.
— Фотографом? — переспросила она тихо. — Чтобы стать фотографом, надо учиться и работать. А ты купил игрушку, чтобы смотреть видосики в туалете в высоком разрешении. И ради этого ты ограбил собственного ребенка.
— Не смей называть меня вором! — Михаил вскочил, и диван пружинисто подпрыгнул. — Я взял то, что мне причитается! Я годами терпел твои упреки, твою кислую мину, твою экономию на спичках. «Миша, не покупай пиво, Миша, доноси куртку». Я задыхаюсь тут с тобой! Мне нужен был глоток свежего воздуха! И этот телефон — это мой глоток! Я имею право на радость! Почему ты всегда думаешь только об Аньке? Анька то, Анька сё... А я? Я пустое место?
— Ты — мужчина, — жестко отрезала Светлана, тоже поднимаясь. Теперь они стояли друг напротив друга. — Мужчина, который должен обеспечивать, или хотя бы не вредить. А ты паразитируешь. Ты высосал из нас все соки. Ты живешь в квартире, за которую плачу я. Ты ешь еду, которую покупаю я. И теперь ты украл деньги, которые я откладывала полгода, отказывая себе во всём. У меня зимние сапоги текут, Миша. А ты купил телефон с тремя камерами.
Михаил посмотрел на её ноги, обутые в старые домашние тапочки, но в его взгляде не было сочувствия. Только брезгливость.
— Ну так купила бы себе сапоги, кто тебе мешал? — фыркнул он. — Сама себя загнала в роль жертвы и кайфуешь. Мученица святая Светлана. А я не хочу быть мучеником. Я хочу жить здесь и сейчас. И телефон я не отдам. Точка. Даже не проси. Это моя собственность.
Он снова плюхнулся на диван, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Разблокировал экран, и комнату наполнили звуки какой-то дурацкой игры — звон монеток и веселая музыка. Он ушел в свой мир, отгородившись от реальности стеной из пикселей и равнодушия.
Светлана смотрела на его макушку, на редеющие волосы, на сутулую спину. Ей вдруг стало физически дурно. Она поняла, что никакие аргументы не пробьют эту броню. Он не вернет деньги. Он не пойдет в магазин. Ему плевать на Аню, на её слезы, на её будущее. Ему важен только этот светящийся прямоугольник, который дает ему иллюзию значимости.
— Значит, ты не вернешь, — это был не вопрос, а утверждение.
— Нет, — буркнул он, не оборачиваясь. — И прекрати ныть над душой. Мешаешь сосредоточиться, я тут настройки калибрую. Лучше придумай, где перехватить десятку до зарплаты, а то в холодильнике шаром покати, даже колбасы нормальной нет.
Светлана медленно развернулась и пошла на кухню. Но не для того, чтобы проверять холодильник. В её голове, звенящей от напряжения, начал складываться пазл, страшный в своей простоте. Если он считает, что имеет право уничтожить будущее дочери ради своего комфорта, значит, и она имеет право на защиту. Любыми средствами. Она остановилась в дверном проеме, глядя на то, как Михаил самозабвенно делает селфи, выпячивая губы и пытаясь выглядеть круто. Вспышка озарила полумрак комнаты, на мгновение высветив всю убогость их жизни, которую он так старательно пытался прикрыть дорогой игрушкой.
Светлана сидела на табуретке в тесной кухне, разглядывая злополучный чек под мигающей лампой вытяжки. Цифры плясали перед глазами, складываясь в приговор. Она пересчитывала сумму снова и снова, надеясь на ошибку в арифметике, но калькулятор в голове выдавал один и тот же безжалостный результат. В конверте было ровно восемьдесят пять тысяч. В чеке стояла сумма восемьдесят девять тысяч четыреста рублей. Смартфон, расширенная гарантия, какой-то «пакет премиальных настроек».
Где он взял еще четыре с половиной тысячи? У него в карманах обычно свистел ветер, а мелочь на сигареты он стрелял у неё по утрам.
Дверь кухни скрипнула. На пороге возник Михаил. Он всё еще сжимал в руке свою новую игрушку, но теперь вид у него был требовательный, хозяйский. Он заглянул в кастрюлю на плите, брезгливо поморщился, увидев вчерашние макароны, и повернулся к жене.
— Слушай, Свет, у нас что, к чаю совсем ничего нет? Я тут столько энергии потратил, пока облако синхронизировал. Мозг требует глюкозы. Сгоняла бы в круглосуточный, а? Купи каких-нибудь пряников или вафель. Только не дешевых, а тех, с шоколадной прослойкой.
Светлана медленно подняла на него взгляд. В её глазах плескалась такая темная, глухая тоска, что любой нормальный человек отшатнулся бы. Но Михаил был слишком занят собой.
— Миша, — тихо произнесла она, постукивая пальцем по чеку. — Тут сумма больше, чем было в конверте. Откуда ты взял недостающие деньги?
Он отмахнулся, словно от назойливой мухи, и полез в холодильник за майонезом.
— А, это... Ну так не хватило же. Цены выросли, пока я ехал. Инфляция, мать её. Пришлось выкручиваться. Я у Толика с третьего этажа перехватил пятерку. Сказал, что тебе зарплату задержали на день, завтра отдашь. Он нормальный мужик, вошел в положение.
Воздух в кухне стал густым и вязким. Светлана почувствовала, как немеют кончики пальцев. Он не просто украл деньги дочери. Он еще и загнал её в долги перед соседями, выставив её же несостоятельной.
— Ты занял деньги у соседа? — переспросила она, стараясь, чтобы голос не сорвался на визг. — На меня? Ты сказал Толику, что это я не могу свести концы с концами?
— Ну а на кого мне занимать? — искренне удивился Михаил, выдавливая майонез прямо на холодные макароны. — Мне он не даст, я же временно без работы. А ты у нас кормилец, у тебя репутация железная. Завтра вернешь, не обеднеешь. Подумаешь, пять тысяч. Зато посмотри, какой зум! Я сейчас из окна номер машины на парковке разглядел, хотя там темень хоть глаз выколи. Это технологии, Света! Это будущее!
— Будущее? — она встала, и табуретка с грохотом опрокинулась на пол. — Ты говоришь о будущем? А о будущем Ани ты подумал? Завтра последний день оплаты. Денег нет. Я не смогу вернуть долг Толику, потому что у меня пустой кошелек. И за учебу я заплатить не смогу. Что мы будем делать, Миша?
Михаил прожевал макароны, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на неё с раздражением, как на сломавшийся телевизор, который мешает смотреть футбол.
— Да что ты заладила со своей Аней? Свет клином на ней сошелся? Ну не заплатишь — и что? Небо на землю упадет? Пусть берет академ. Посидит годик дома, подумает о жизни. А то привыкла на всем готовом. Мы её разбаловали.
— Академ? — Светлана подошла к нему вплотную. Ей хотелось ударить его, расцарапать это сытое, самодовольное лицо, но она лишь сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. — Она отличница. Она идет на красный диплом. Она мечтает стать переводчиком. Ты хочешь, чтобы она бросила всё из-за твоего телефона?
— Ой, не смеши меня, — фыркнул он, отстраняясь. — Переводчиком? Сейчас нейросети переводят лучше людей. Через два года её профессия вообще исчезнет. Твой телефон, кстати, тоже умеет переводить, если скачать приложение. Так что её диплом — это просто дорогая туалетная бумага. Я ей даже услугу оказываю, спасаю от траты времени.
Он говорил уверенно, с апломбом диванного эксперта, который познал жизнь через ролики в интернете. В его вселенной образование дочери было ничтожной пылью по сравнению с его желанием обладать статусным гаджетом.
— Пусть идет работать, — продолжил он, воодушевляясь собственной мудростью. — Вон, в кафешку официанткой или на кассу, к тебе в магазин. Потаскает ящики, узнает, почем фунт лиха. А то выросла белоручкой. Ей полезно будет жизни понюхать. Станет самостоятельной, глядишь, и на телефон себе сама заработает, а не у матери клянчить будет.
Светлана смотрела на него и видела, как с него слезает последняя шелуха человечности. Перед ней стояло чудовище. Не сказочное, с клыками и когтями, а обыденное, бытовое чудовище в растянутых трениках. Существо, которое готово сожрать собственного ребенка, переломать ему хребет и выкинуть на обочину жизни, лишь бы самому было комфортно и весело.
— Ты предлагаешь нашей дочери бросить университет и пойти мыть полы, чтобы ты мог играть в игры на новом экране? — спросила она ледяным тоном. — Ты серьезно это говоришь?
— Я говорю о приоритетах! — взвился Михаил, чувствуя угрозу в её голосе, и перешел в нападение. — Ты вкладываешь деньги в пустоту! А этот телефон — это актив! Я с ним могу стать кем угодно. Блогером, стримером, менеджером... Да я через месяц заработаю столько, что куплю ей три таких диплома! Но ты же в меня не веришь! Ты никогда в меня не верила!
— Через месяц? — перебила она его. — Ты три года не можешь заработать на пачку сигарет. Ты паразит, Миша. Обычный глист, который присосался к семье и вытягивает из неё жизнь. Ты не станешь блогером. Ты будешь лежать на диване, смотреть тупые видео и жиреть, пока твоя дочь будет разносить подносы.
— Заткнись! — заорал он, брызгая слюной. — Не смей так со мной разговаривать! Я муж! Я глава семьи! Я принял решение — деньги ушли на нужды семьи, на техническое переоснащение! Анька подождет. Она молодая, у неё вся жизнь впереди. А мне сорок два, мне сейчас надо успеть запрыгнуть в последний вагон!
Он схватил свой телефон и демонстративно поднял его перед собой, словно щит. Экран вспыхнул, освещая его перекошенное злобой лицо синюшным светом.
— И долг Толику отдашь ты, — бросил он злобно. — Потому что это ты довела семью до такого состояния, что мужику приходится побираться по соседям. Если бы ты нормально зарабатывала, мне бы не пришлось хитрить. Так что это твоя вина, Света. Целиком и полностью твоя.
В этот момент внутри Светланы что-то щелкнуло. Не громко, не пафосно. Просто оборвалась та тонкая, натянутая струна терпения, на которой держался их брак последние годы. Она вдруг увидела всё с кристальной ясностью. Никаких переговоров. Никаких ультиматумов. С террористами не договариваются. Их уничтожают.
Она молча развернулась к раковине, где в мыльной воде замокла грязная сковорода. Её рука медленно потянулась не к губке, а к тяжелому, цельнометаллическому молотку для отбивания мяса, который лежал на сушилке.
— Дай сюда телефон, — сказала она. Голос был спокойным, будничным, страшным.
— Чего? — не понял Михаил, увлеченный поиском красивых обоев для рабочего стола. — Я же сказал, не дам. Иди спи, истеричка. Завтра на работу вставать, на долг зарабатывать.
Светлана сжала ребристую рукоятку молотка. Холодный металл приятно остудил вспотевшую ладонь. Она знала, что сейчас произойдет. И знала, что назад дороги не будет.
Светлана медленно подошла к столу, сжимая рукоятку молотка так, что костяшки пальцев побелели. Она не кричала, не билась в истерике. Внутри неё разлилась пугающая, ледяная пустота, в которой звенела лишь одна мысль: нужно вырезать опухоль. Здесь и сейчас.
Михаил, заметив её приближение, самодовольно ухмыльнулся, не переставая жевать. Он решил, что жена смирилась, как смирялась всегда — поворчит и пойдет искать деньги. Для него молоток в её руке был просто кухонной утварью, а не орудием возмездия.
— Ну что, успокоилась? — спросил он с набитым ртом, вытирая жирные пальцы о свою футболку. — Вот и правильно. Давай без фанатизма. Я тут подумал, может, действительно старый телевизор продадим? Рублей пять дадут. Хоть на продукты хватит. А Анька… ну, пусть учится крутиться.
Он положил телефон на стол экраном вверх, чтобы продемонстрировать какую-то очередную картинку.
— Смотри, какая цветопередача. Черный цвет — реально черный, глубокий. Это тебе не китайский ширпотреб.
Светлана посмотрела на сияющий экран. На эти восемьдесят девять тысяч рублей, лежащие на липкой клеенке. На этот черный обелиск его эгоизма.
— Да, — тихо сказала она. — Черный цвет очень глубокий. Как твоя душа.
И с коротким, резким выдохом она опустила молоток.
Удар пришелся точно в центр экрана. Звук был отвратительным и восхитительным одновременно — хруст дорогого закаленного стекла, смешанный с глухим ударом металла о пластик и начинку. Михаил вскрикнул, отпрянув к стене, и выронил вилку. Его глаза полезли на лоб, рот открылся в беззвучном вопле.
Светлана не остановилась. Она ударила второй раз. Третий. Четвертый. Она била методично, с холодным расчетом, превращая «инвестицию» и «инструмент для блога» в месиво из осколков, микросхем и искореженного металла. Искры не летели, но от телефона пошел едкий химический запах пробитого аккумулятора.
— Ты что делаешь?! — наконец прорезался голос у Михаила. Это был визг свиньи, которую ведут на убой. — Ты что натворила, дура?! Это же девяносто тысяч! Это флагман! Ты больная!
Он бросился к столу, пытаясь спасти останки гаджета, но Светлана резко подняла молоток, направив его зубчатую сторону прямо ему в лицо. Он замер, наткнувшись взглядом на её глаза. В них не было ничего человеческого. Только тьма.
— Это не флагман, — проговорила она ровным, мертвым голосом. — Это плата за обучение. Я только что оплатила твой курс «Как стать мужчиной». Первый урок: за всё надо платить.
— Ты мне должна! — взревел он, брызгая слюной, но не решаясь подойти ближе. — Я на тебя в суд подам! Порча имущества! Ты мне новый купишь, слышишь? Два новых! Ты всю жизнь на меня работать будешь, психопатка!
— Вон, — коротко бросила Светлана.
— Что? — он опешил.
— Вон из моей квартиры. Сейчас же.
— Ты не имеешь права! — Михаил попытался вернуть себе уверенность, выпятив грудь. — Я здесь прописан! Это моё жилье тоже! Я никуда не пойду на ночь глядя! Ты мне еще и телефон сломала, тварь!
Светлана шагнула к нему. Он попятился, споткнулся о ножку стула и чуть не упал.
— Миша, — она говорила очень тихо, но каждое слово падало, как камень. — Мне плевать на прописку. Мне плевать на законы. Если ты сейчас же не уберешься отсюда, я этим молотком разнесу не только телефон. Я разнесу телевизор, ноутбук, твои любимые удочки, которыми ты не пользуешься пять лет. А потом я вышвырну тебя в окно по частям. Ты меня знаешь. Я терпела двадцать лет. Моё терпение кончилось. У тебя одна минута.
Он посмотрел на месиво на столе, потом на её побелевшие костяшки, сжимающие рукоятку. И понял: она не шутит. Эта баба, которая годами варила борщи и молча глотала обиды, исчезла. Вместо неё стояла фурия, которой нечего терять.
Он метнулся в коридор. Светлана шла за ним следом, не опуская оружия.
— Куртку! — взвизгнул он, хватая с вешалки пуховик. — Ботинки дай надеть!
— Так иди, — она открыла входную дверь настежь. Холодный воздух из подъезда ворвался в квартиру, смешиваясь с запахом паленой электроники.
Михаил, прыгая на одной ноге, пытался натянуть кроссовок, второй держал в руках. Он что-то бормотал про юристов, про то, что она пожалеет, что приползет к нему на коленях. Светлана не слушала. Она схватила его за шиворот пуховика и с силой, которой сама от себя не ожидала, толкнула в спину.
Он вылетел на лестничную площадку, едва не пропахав носом бетонный пол. Второй кроссовок выпал из его рук и покатился вниз по ступеням.
— Света, ты дура! — заорал он, оборачиваясь. Его лицо было красным, перекошенным от ненависти и страха. — Ты мне жизнь сломала! Я на тебя заявление напишу! Верни телефон!
— За заявлением к Толику зайди, — сказала она. — Скажи ему, что долг отдашь, когда блогером станешь.
Она сдернула с крючка его шапку и швырнула ему в лицо. Затем, не говоря больше ни слова, захлопнула тяжелую металлическую дверь.
Звук поворачиваемого замка прозвучал как выстрел. Два оборота верхнего, два оборота нижнего. Потом щелкнула задвижка «ночной сторож».
За дверью Михаил еще что-то орал, пинал дверь ногой, угрожал вызвать полицию, МЧС и ООН. Он визжал, что она украла у него будущее, что она завистливая неудачница. Светлана прислонилась лбом к холодной стали двери и закрыла глаза.
В квартире повисла тишина. Не тяжелая, не звенящая, а пустая. Тишина после взрыва.
Она медленно сползла по двери на пол, положив молоток рядом с собой. Руки дрожали, но сердце билось ровно и спокойно. Впервые за много лет она дышала полной грудью. Воздух казался чистым, несмотря на запах гари с кухни.
Светлана открыла глаза и посмотрела на свои старые домашние тапочки. Завтра будет тяжелый день. Нужно будет продать плазму, возможно, заложить золотые сережки — подарок мамы. Нужно будет звонить в деканат, унижаться, просить отсрочку. Нужно будет менять замки, потому что у этого идиота есть ключи.
Но это всё будет завтра. А сегодня она избавилась от самого дорогого и бесполезного груза в своей жизни.
Она поднялась, прошла на кухню и смахнула останки телефона в мусорное ведро, прямо поверх картофельных очистков. Туда, где им и было самое место. Затем взяла телефонную трубку стационарного аппарата и набрала номер дочери. Гудки шли долго, но когда на том конце ответил сонный родной голос, Светлана впервые за вечер улыбнулась.
— Аня, привет. Спишь? Ничего, дочка, всё решим. Всё будет хорошо. Папа... папа уехал в длительную командировку. Насовсем…