— Тридцать тысяч? Ты принес мне тридцать тысяч за месяц работы в этой библиотеке? Ты издеваешься? Муж Ленки получает сто, и он даже без высшего образования! Мне стыдно говорить маме, сколько ты зарабатываешь! Иди на стройку, грузчиком, кем угодно, но, чтобы деньги были нормальные! — кричала жена, швыряя скромную зарплату мужа на пол.
Купюры, всего шесть оранжевых бумажек, разлетелись по кухне, словно осенние листья, подхваченные злым ветром. Одна из них плавно спланировала прямо в миску кота, прилипнув к засохшим остаткам дешевого корма. Евгений стоял в дверном проеме, невольно вжав голову в плечи. Его старый твидовый пиджак с заплатами на локтях казался сейчас не символом академической интеллигентности, а тряпкой, достойной лишь мусорного ведра. Он смотрел на деньги под ногами, и ему казалось, что это не бумага валяется на линолеуме, а куски его собственной кожи, содранной заживо.
— Лара, это не библиотека, это государственный архив, — тихо поправил он, привычным жестом поправляя очки, которые вечно сползали на нос. — И я ведущий специалист. В следующем месяце обещали надбавку за выслугу лет...
— Надбавку?! — взвизгнула Лариса, и этот звук резанул по ушам больнее, чем скрежет железа по стеклу. — Твоей надбавки хватит ровно на то, чтобы купить туалетной бумаги, которой мы будем подтираться, когда нам отключат воду за неуплату! Ты слышишь себя, Женя? Тебе сорок два года! Сорок два! А ты стоишь тут и мямлишь про выслугу лет. У Светки муж на новой «Тойоте» ездит, они ремонт закончили, джакузи поставили. А я? Я хожу в пальто, которое покупала пять лет назад! На меня продавщицы в магазине смотрят как на нищебродку!
Евгений перевел взгляд на жену. Когда-то, пятнадцать лет назад, она казалась ему музой, тонкой и понимающей. Теперь перед ним стояла грузная, озлобленная женщина в застиранном халате, чье лицо исказила гримаса вечного недовольства. Кухня, пропитанная запахом жареного лука и сырости, давила на виски. Здесь не было места высоким материям, истории или культуре. Здесь царил культ рубля, и Евгений был в этом храме еретиком.
— Я занимаюсь важным делом, Лариса, — попытался он воззвать к её разуму, хотя понимал, что это бесполезно. — Я восстанавливаю метрические книги восемнадцатого века. Это история. Это память. Не все измеряется деньгами.
— Памятью сыт не будешь! — она шагнула к нему, наступив домашним тапком прямо на лежащую купюру. Каблук впечатал лицо какого-то исторического деятеля в грязь пола. — Твоими пыльными книжками за квартиру не заплатишь. Ты просто удобненько устроился. Сидишь там в тишине, чаи гоняешь, пыль нюхаешь, пока я здесь кручусь как белка в колесе, пытаясь свести концы с концами. Ты эгоист, Женя. Самовлюбленный, ленивый эгоист.
— Я не ленивый, — глухо отозвался он. — Я работаю головой.
— Головой он работает! — она расхохоталась, и смех этот был похож на лай. — Если бы ты работал головой, ты бы придумал, где достать денег. А ты просто штаны протираешь. Значит так. Слушай меня внимательно, хранитель древностей. Я сегодня видела Ленку. Её Вадик набирает бригаду на склад стройматериалов. Работа простая — таскать мешки, грузить паллеты. Оплата сдельная, каждый день на руки.
Евгений почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику. Склад. Мешки.
— Лара, ты же знаешь, у меня грыжа, — его голос дрогнул. — Врач запретил поднимать больше пяти килограммов. Я там просто сломаюсь. У меня спина больная, я не могу...
— Спина у него! — перебила она, всплеснув руками. — А у меня не спина? Я сумки с продуктами тащу на пятый этаж пешком, когда лифт не работает, потому что у нас машины нет! Вадик там работает, и ничего, не развалился. А ты у нас хрустальный? Ты просто боишься настоящей работы. Привык сидеть в тепле. Хватит прикрываться болячками!
Она наклонилась, резкими, хищными движениями собрала деньги с пола, скомкала их в кулаке и сунула в карман халата. Даже ту купюру, что была в кошачьей миске, она брезгливо стряхнула и убрала к остальным.
— Завтра ты идешь туда, — отчеканила она, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни капли жалости, только холодный расчет. — Вадик сказал, что возьмет тебя по знакомству. Если ты завтра вечером не принесешь мне нормальные деньги, а не эту подачку, я устрою тебе такую жизнь, что твои архивы раем покажутся.
— Лариса, я не могу уволиться одним днем, у меня незаконченная опись фонда...
— Мне плевать на твою опись! — рявкнула она, подойдя вплотную. От неё пахло дешевыми духами и агрессией. — Ты вообще меня слышишь? Или ты завтра идешь на склад, или я выношу твою коллекцию марок на помойку. И книги твои, которые полквартиры занимают, тоже туда отправятся. Мне надоело жить в библиотеке. Я хочу жить в квартире с нормальным ремонтом и мужем-добытчиком.
Евгений замер. Марки были памятью об отце. Книги были его единственным убежищем от этого крикливого быта. Он представил, как его редкие издания валяются в грязном мусорном баке под дождем, и внутри что-то оборвалось.
— Не трогай книги, — прошептал он.
— Тогда иди работать! — она ткнула пальцем ему в грудь. — Завтра же. Чтобы я видела деньги, Женя. Живые, настоящие деньги. А не эти копейки. Иначе я за себя не ручаюсь.
Она развернулась и начала греметь кастрюлями, демонстративно игнорируя его присутствие. Евгений стоял, прислонившись к дверному косяку, и чувствовал, как привычный мир, пахнущий старой бумагой и тишиной, трещит по швам, уступая место грубой, цементной реальности. Спина предательски заныла, словно тело уже знало, какая пытка ему уготована.
Утро началось не с кофе, а с тяжелого, липкого страха, который сковал грудную клетку Евгения. Он лежал под одеялом, глядя в потолок, и надеялся, что все вчерашнее — лишь дурной сон. Но на стуле, вместо привычного вельветового пиджака, уже висели старые джинсы и растянутая толстовка, которую Лариса достала с антресолей. Это была униформа капитуляции. Жена ходила по квартире бодрым, пружинистым шагом надзирателя, у которого все заключенные построены на перекличку.
— Ты еще лежишь? — она заглянула в спальню, держа в руках кружку. — Вадик звонил. Ждет тебя к девяти на проходной. Не вздумай опаздывать, он поручился за тебя перед бригадиром.
Евгений медленно сел, чувствуя, как предательски ноет поясница. Он попытался поймать взгляд жены, найти в нем хоть тень сомнения или жалости, но наткнулся на бетонную стену.
— Лара, может быть, я возьму подработку корректором? — предпринял он последнюю, отчаянную попытку. — Я узнавал, там можно ночами…
— Никаких корректоров! — отрезала она, с грохотом ставя кружку на тумбочку. — Мне нужен муж, который вечером приходит домой и падает от усталости, заработав нормальные деньги, а не сидит ночами с красными глазами за копейки. Вставай. И не забудь паспорт.
Дорога до архива казалась ему путем на эшафот. В метро он в последний раз чувствовал себя частью этого интеллигентного, спешащего мира. Он вошел в прохладное, пахнущее пылью веков здание, которое было его вторым домом. Здесь было тихо. Здесь время текло иначе.
Разговор с директором, Львом Соломоновичем, был коротким и мучительным. Старик смотрел на заявление об увольнении поверх очков, и в его глазах читалось не осуждение, а глубокая печаль.
— Евгений Павлович, вы же понимаете, что мы не найдем человека вашей квалификации на эту ставку, — тихо сказал директор, вертя в руках ручку. — Ваша работа по систематизации фонда восемнадцатого века… Кто её закончит?
— Обстоятельства, Лев Соломонович, — Евгений отвел глаза, разглядывая потертый паркет. Ему было стыдно признаться, что его променяли на мешки с цементом. — Семейные обстоятельства. Нужны деньги. Срочно.
— Деньги… — вздохнул старик. — Всегда деньги. Жаль, Женя. Вы были на своем месте.
Когда Евгений вышел на улицу, сжимая в руках трудовую книжку, он почувствовал себя пустым. Словно из него вынули каркас, оставив только мягкую, податливую оболочку. Он больше не был хранителем истории. Он был просто единицей рабочей силы.
Через час он уже стоял у высоких металлических ворот складского комплекса. Здесь пахло соляркой, мокрой грязью и дешевым табаком. Мимо с ревом проносились фуры, поднимая столбы пыли. Из проходной вышел Вадик — муж Ленки, тот самый успешный пример для подражания. Крупный, краснолицый, с руками-лопатами, он хлопнул Евгения по плечу так, что тот едва устоял на ногах.
— Ну здорово, интеллигенция! — загоготал Вадик, обнажая крупные зубы. — Решился-таки? Правильно! Хватит штаны протирать, пора делом заняться. Тут у нас не библиотека, тут пахать надо. Зато бабки живые, каждый вечер на карман.
Он провел Евгения в раздевалку — душное помещение, пропитанное запахом пота множества тел. Швырнул ему оранжевый жилет, который был велик на два размера и пах мазутом.
— Надевай. Твоя задача простая: вон те паллеты с сухими смесями раскидать по машинам. Мешок — двадцать пять кило. Норма — триста мешков в смену. Справишься — получишь три тысячи на руки. Не справишься — пойдешь домой пустой.
Евгений надел жилет. Ткань была жесткой, неприятной. Он посмотрел на свои руки — тонкие пальцы с аккуратно подстриженными ногтями, привыкшие листать ветхие страницы. Теперь им предстояло хватать грубую мешковину.
Он подошел к первой паллете. Мешок с цементной смесью выглядел безобидно, но когда Евгений наклонился, чтобы взять его, память тела сработала мгновенно. Страх прострела сковал движения.
— Чего застыл? — крикнул бригадир, проходя мимо. — Время — деньги! Грузи давай!
Евгений выдохнул, зажмурился и рванул мешок вверх. В позвоночнике что-то хрустнуло, но боли пока не было. Только тупое напряжение. Он понес мешок к кузову газели, чувствуя, как тяжесть вдавливает его в землю. Один. Второй. Третий. Пыль забивалась в нос, оседала на очках, превращая мир в серую муть.
В обед он позвонил жене. Руки тряслись так, что он с трудом попал по иконке вызова.
— Ну что? — голос Ларисы был непривычно довольным, почти ласковым. — Устроился? Сколько пообещали?
— Три тысячи в день, если норму сделаю, — хрипло ответил Евгений, стараясь не кашлять. — Лара, тут очень тяжело. Тут пыль строительная, дышать нечем.
— Три тысячи! — перебила она, проигнорировав его жалобу. — Это девяносто в месяц! Женя, ты слышишь? Девяносто! Господи, наконец-то заживем как люди. Я уже присмотрела обои в гостиную, итальянские, по акции. И Ленка сказала, что там можно еще и сверхурочные брать. Ты узнай, ладно?
— Лариса, у меня спина уже ноет, — тихо сказал он. — Я не уверен, что выдержу неделю.
— Выдержишь! — её голос снова стал жестким. — Не выдумывай. Спина у всех болит. Купишь мазь в аптеке и намажешься. Главное — деньги не потеряй. И не вздумай отлынивать, Вадик за тобой следит. Всё, мне некогда, я в магазин побежала.
Она отключилась. Евгений смотрел на погасший экран телефона, сидя на грязном деревянном ящике. Вокруг матерились грузчики, обсуждая баб и выпивку, гудели погрузчики. Он был чужим здесь, инородным телом, которое система пыталась выплюнуть или переварить. Но еще страшнее было то, что он стал чужим и для собственной жены. Для неё он превратился в функцию, в тягловый скот, боль которого не имеет значения, пока телега едет вперед. Он спрятал телефон в карман, вытер пот со лба грязным рукавом и, сжав зубы, пошел к следующей паллете. День только начинался.
Прошла всего неделя, но для Евгения она растянулась в бесконечный, серый от цементной пыли кошмар. Квартира, когда-то пахнущая старыми книгами и ванилью, теперь пропиталась едким, кислым запахом чужого пота и сырой штукатурки. Этот запах въелся в шторы, в обивку дивана, казалось, даже еда в холодильнике отдавала строительной смесью.
Евгений вернулся домой затемно. Он не вошел, а ввалился в прихожую, тяжело опираясь плечом о стену. Его лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие, черные тени, похожие на провалы. Он больше не напоминал того подтянутого, хоть и сутулого интеллигента в очках. Теперь это был изможденный старик в грязной робе, чьи движения стали дергаными и осторожными, словно он боялся рассыпаться на части от любого резкого звука.
Лариса встретила его в коридоре. Она не посмотрела на его лицо, искаженное гримасой боли. Её взгляд магнитом притянулся к оттопыренному карману его куртки.
— Принес? — вместо приветствия спросила она, протягивая руку.
Евгений молча выудил из кармана смятый комок купюр и вложил в её ладонь. Рука его предательски дрожала — крупной, неприятной дрожью, которую невозможно было унять.
— Вадик сказал, сегодня двойная ставка была, фуру разгружали, — прохрипел он, пытаясь развязать шнурки. Пальцы не слушались, они распухли и были покрыты мелкими ссадинами, в которые въелась грязь.
Лариса быстро, сноровисто пересчитала деньги, и её лицо озарилось хищным, сытым светом.
— Семь тысяч! — выдохнула она, прижимая деньги к груди. — Господи, Женя, семь тысяч за один день! Ты понимаешь, что в своем архиве ты бы неделю за эти копейки горбатился? А тут — раз, и готово. Я же говорила, я знала, что ты сможешь!
Она упорхнула на кухню, напевая что-то веселое. Евгений, наконец справившись с ботинками, медленно, по стеночке, побрел в ванную. Он включил горячую воду и посмотрел в зеркало. Оттуда на него глядело чужое, незнакомое существо с потухшими глазами. Он достал из кармана штанов блистер с обезболивающим. В пачке оставалось всего две таблетки — за день он съел восемь штук, хотя инструкция категорически запрещала больше трех. Он вытряхнул последние капсулы на ладонь и проглотил их без воды, давясь сухой горечью.
На кухне Лариса уже накрыла на стол. Сегодня был не пустой суп, а запеченное мясо — символ их нового, «богатого» статуса. Она сидела за столом, обложившись глянцевыми каталогами, и что-то увлеченно обводила маркером.
— Садись, ешь, — кивнула она на тарелку, не отрываясь от картинок. — Смотри, я тут посчитала. Если ты продержишься в таком темпе еще две недели, мы сможем заказать те обои, виниловые. И бригаду наймем, чтобы потолки натянули. А к зиме, — она мечтательно закатила глаза, — я наконец-то куплю ту шубу. Норковую, поперечку. Ленка удавится от зависти.
Евгений попытался сесть на табурет. Это простое действие превратилось в сложную инженерную задачу. Он схватился за край стола, побелел, стиснул зубы так, что на скулах заиграли желваки, и медленно, сантиметр за сантиметром, опустил свое ноющее тело. Внутри позвоночника будто проворачивали ржавый нож.
— Лара, — тихо сказал он, глядя на дымящееся мясо, которое не вызывало у него аппетита, только тошноту. — Я не уверен насчет двух недель. У меня сегодня нога онемела. Левая. Я её почти не чувствую.
Лариса резко опустила каталог. Улыбка сползла с её лица, сменившись выражением раздраженной учительницы, которой двоечник снова рассказывает про съеденную собакой домашку.
— Опять ты начинаешь? — процедила она. — Нога у него онемела. Ты мужик или кисейная барышня? Вадик говорит, ты работаешь нормально, не жалуешься. А домой приходишь и начинаешь спектакль разыгрывать. Думаешь, я не понимаю? Ты хочешь вызвать жалость, чтобы я сказала: «Ах, бедненький, ложись на диван, а я пойду сама мешки таскать»? Не выйдет, Женя.
— Я не разыгрываю, — он поднял руку, чтобы взять вилку, но спазм свел пальцы, и вилка со звоном упала на тарелку, забрызгав жиром чистую скатерть.
— Свинья! — вскрикнула Лариса, вскакивая. — Я только постелила! Неужели нельзя аккуратнее? Руки у него трясутся... Меньше пить надо на работе с грузчиками!
— Я не пил, — голос Евгения был безжизненным, ровным, как кардиограмма покойника. — Это от перенапряжения. Мыщцы не держат. Мне нужен врач, Лариса. Может быть, уколы...
— Какие уколы? Какие врачи? — она начала яростно затирать жирное пятно салфеткой. — Ты знаешь, сколько сейчас стоит прием невролога? Ты хочешь отдать всё, что заработал, шарлатанам в белых халатах? Купишь завтра мазь разогревающую, самую простую, и всё пройдет. Ты просто с непривычки. Втянешься. Тело привыкнет.
Евгений смотрел на жену и понимал страшную вещь: она действительно не видит. Или не хочет видеть. Для неё он перестал быть живым человеком из плоти и крови. Он превратился в ресурс, в скважину, из которой нужно качать нефть, пока она не иссякнет. А если насос скрипит и ломается — его нужно пнуть, а не смазать.
— Я могу стать инвалидом, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Ты этого хочешь? Чтобы я лежал овощем и ты выносила за мной утку?
Лариса замерла на секунду, а потом фыркнула, возвращаясь к своему каталогу.
— Не каркай. Типун тебе на язык. Инвалидом он станет... Ты просто ленишься, Женя. Признай это. Тебе нравилось сидеть в своей пыльной норе за копейки. А теперь, когда началась реальная жизнь, ты ищешь повод слиться. Но я тебе не дам. Мы начали ремонт. Я уже договорилась с мастерами на замеры. Пути назад нет. Ешь мясо, пока горячее. Тебе силы нужны. Завтра, Вадик сказал, цемент привезут.
Евгений посмотрел на кусок мяса. Он казался ему куском собственной плоти, которую Лариса с таким аппетитом готова была скормить молоху своего тщеславия. Он взял вилку, сжав её в кулаке, как детский совочек, чтобы не уронить снова, и начал жевать. Безвкусно. Механически. Глотая вместе с едой свою гордость и остатки здоровья. В этот вечер он понял, что жаловаться бесполезно. Его не услышат, пока он приносит деньги. А когда он перестанет их приносить — его просто выкинут, как использованную упаковку.
Утро ворвалось в спальню не солнечным светом, а ослепительной вспышкой боли, которая расколола позвоночник Евгения надвое. Он открыл глаза и попытался перевернуться на бок, но тело отказалось подчиняться. Ниже поясницы царила пугающая, ватная пустота, прошиваемая раскаленными иглами при малейшей попытке шевельнуться. Он лежал на спине, глядя в серый потолок, и понимал: это не просто прострел. Это финал. Механизм, работавший на износ, окончательно заклинило.
Дверь распахнулась, ударившись о стену. На пороге стояла Лариса. Она была уже одета — в тот самый выходной костюм, который берегла для особых случаев, а на лице играл боевой макияж. В руках она держала список покупок, длинный, как приговор.
— Ты почему еще в кровати? — её голос звучал не как вопрос, а как удар хлыста. — Вадик звонил десять минут назад. Бригада уже выехала на объект, тебя ждут. Сегодня завоз цемента, можно поднять пятерку, если пошевелишься.
Евгений попытался ответить, но из горла вырвался лишь жалкий, булькающий хрип. Он собрал всю волю в кулак, пытаясь приподняться на локтях. Рывок. Дикая боль пронзила тело от копчика до затылка, вышибая из легких воздух. Он рухнул обратно на подушку, мокрый от холодного, липкого пота.
— Лариса... — прошептал он, и слезы непроизвольно покатились из уголков глаз в уши. — Я не могу. Я не чувствую ног.
Жена замерла. Она медленно опустила список покупок. В её глазах не промелькнуло ни страха, ни сочувствия. Там зажглось холодное, яростное пламя раздражения, какое бывает у человека, когда в самый неподходящий момент ломается стиральная машина или глохнет автомобиль.
— Что значит «не чувствую»? — она подошла к кровати и сдернула одеяло. Евгений лежал перед ней в одних трусах, бледный, с синюшными губами, похожий на выброшенную на берег рыбу. — Хватит паясничать, Женя. У нас сегодня замерщики по потолкам приходят в три часа. Мне нужен аванс, чтобы им отдать. Вставай!
Она схватила его за руку и дернула на себя. Евгений закричал. Это был страшный, нутряной крик загнанного зверя, от которого, казалось, должны были лопнуть стекла. Он не мог сдержаться. Боль была такой, будто его разрывали пополам живьем.
Лариса отшатнулась, брезгливо вытирая руку о бедро, словно коснулась чего-то заразного.
— Заткнись! Соседей перепугаешь! — зашипела она. — Ты посмотри на него... Устроил цирк. Ты специально, да? Ты специально это устроил, чтобы не работать?
— Позвони... в скорую... — прохрипел он, хватая ртом воздух. — Спина... отнялась...
— В скорую? — Лариса истерически рассмеялась, и этот смех был страшнее любого проклятия. — Чтобы тебя увезли в больничку, и ты там лежал, отдыхал, кашку ел, а я тут одна разгребала? Нет уж, дорогой. Ты хотел быть мужиком? Терпи. Намажься своей мазью и ползи на работу. Мне плевать, как ты это сделаешь. Хоть тушкой, хоть чучелом. Но деньги к вечеру должны быть.
Она начала метаться по комнате, хватая вещи. Её движения были резкими, рваными. Она чувствовала, как ускользает её мечта о ремонте, о новой жизни, о шубе. И виноват в этом был он — этот слабый, бесполезный кусок мяса, лежащий на их супружеском ложе.
— Ты предал меня, Женя, — она остановилась над ним, глядя сверху вниз с нескрываемым отвращением. — Я на тебя рассчитывала. Я перед людьми похвасталась, что муж наконец-то за ум взялся. А ты? Сломался через неделю? Слабак. Ты просто слабак, который не хочет нести ответственность за семью. Ты думаешь, я буду за тобой утки выносить? Кормить с ложечки? Я молодая женщина, я жить хочу! А не сидеть сиделкой при инвалиде-нищеброде!
Евгений смотрел на неё снизу вверх. Очки остались на тумбочке, и лицо жены расплывалось в мутное пятно, но голос — этот ненавидящий, пропитанный ядом голос — был четким, как никогда. В этот момент умерло всё. Не было больше ни совместных лет, ни воспоминаний, ни той девушки, которой он когда-то читал стихи. Была только взбешенная потребительница, которой подсунули бракованный товар.
— Воды... — попросил он. Язык присох к небу.
— Воды? — Лариса пнула ножку кровати. — Воду заработать надо! Ты хоть понимаешь, что ты наделал? Ты сорвал мне все планы! Мы договорились с мастерами! Откуда я теперь возьму деньги? Из тумбочки? Так там пусто! Ты всё, что приносил, мы уже расписали!
Она подошла к шкафу, распахнула дверцы и начала вышвыривать его одежду на пол. Пиджаки, рубашки, брюки — всё летело в кучу, прямо на его тапки.
— Убирайся, — вдруг сказала она тихо, и от этой тишины стало еще страшнее. — Вставай и уходи. К маме своей, в общагу, под мост — мне все равно. Я не собираюсь жить в квартире, которая пахнет лекарствами и неудачником. Эта квартира моя, она мне от бабушки досталась. Ты здесь никто.
— Я не могу встать, Лара... — из глаз Евгения текли слезы, но он их уже не стеснялся. Это были слезы не от боли, а от осознания чудовищной, запредельной жестокости человека, с которым он делил жизнь.
— Не можешь? — она подошла к нему вплотную, наклонилась, и он почувствовал запах её сладких духов, смешанный с запахом её злости. — Значит, будешь лежать тут и гнить, пока не встанешь. А я ухожу. Я не нанималась смотреть на твою кислую рожу. Я пойду к маме. А ты... если к моему возвращению не исчезнешь или не принесешь денег — я вызову грузчиков, и они вынесут тебя вместе с твоим старым диваном на помойку. Там тебе и место.
Она выпрямилась, поправила прическу, взяла сумочку и, перешагнув через упавший с кровати край одеяла, направилась к выходу. В прихожей хлопнула дверь. Звук замка, закрывающегося на два оборота, прозвучал как выстрел в голову.
Евгений остался один. В тишине квартиры, нарушаемой лишь гудением холодильника, он лежал абсолютно неподвижно. Боль пульсировала в такт сердцу. На полу, среди разбросанных вещей, валялась его трудовая книжка, выпавшая из кармана пиджака. Он смотрел на неё и понимал, что жизнь, которую он строил, рухнула не от того, что он пошел таскать мешки. Она рухнула потому, что рядом с ним никогда не было человека. Был лишь паразит, который, насытившись, отпал, оставив после себя пустую, обескровленную оболочку. Он закрыл глаза, проваливаясь в спасительную темноту беспамятства, в которой не было ни долгов, ни ремонта, ни жены…