От автора: Если вы впервые читаете подобный рассказ, то лучше вам начать с первой части и познакомиться с главными героями поближе.
Часть первая: https://dzen.ru/a/aXmTynCX6wY2ud4b?share_to=link
Городок стоял особняком — не только на карте, но и в головах его жителей. Богатый, крепкий, ухоженный. Каменные дома, ровные улицы, высокий частокол, лавки с заморскими товарами. Здесь не любили чужих. Особенно тех, кто задаёт вопросы. Слишком много в этом городе было того, о чём лучше молчать.
Ночью ворота закрывались рано. Факелы на стенах горели до рассвета, и стража не смыкала глаз. Но даже они теперь сторонились одной части города — старых каменных кварталов, где ещё со времён основания остались подвалы, склепы и подземные ходы, о которых не писали ни в одной книге.
В ту ночь тишину разорвал крик — резкий, чужой, мгновенно оборвавшийся.
Не женский — мужской, хриплый, вырванный из груди вместе с последним дыханием.
Дом купца Павла нашли с распахнутой дверью, словно хозяин сам пытался вырваться наружу. Каменные стены были исцарапаны, как если бы кто-то в отчаянии искал выход там, где его не было.
Павел лежал посреди комнаты в неестественной позе, видимо, смерть настигла его в движении. Лицо застыло в выражении ужаса — глаза раскрыты слишком широко, рот приоткрыт, словно он так и не успел закричать снова.
Никакого звериного запаха не чувствовалось. Ни следов, ни подсказок. Только тяжёлая тишина и ощущение, что в доме побывало нечто, чему не нужно было оставлять следы, чтобы знали, кто это мог быть.
Люди собрались быстро, но подходить близко не решались. Кто-то перекрестился — украдкой, будто боялся, что его заметят. Кто-то отвернулся. Кто-то прошептал имя, которое тут знали все, но не произносили вслух.
— Она… — начал кто-то и тут же замолчал.
Стражник уронил копьё, и звук ударился о камень слишком громко. Все вздрогнули.
Наутро нашли ещё одного. Потом — третьего. И каждый раз — одно и то же: сила, не по-человечески яростная, и будто направленная. Никаких следов борьбы, кроме следов её когтей. Никакой добычи. Никакой спешки. Словно смерть была не целью, а напоминанием.
Ночами окна в домах заколачивали досками. Женщины молились. Мужчины пили и старались не смотреть друг другу в глаза. Здесь все понимали, что это не просто тварь из леса и не проклятие с дороги. Такое приходит не за случайными.
Такое возвращается.
И самое страшное было даже не в крови и не в криках. Самое страшное — в тишине после. В том, как люди отводили взгляды, когда звучали имена погибших. В том, как никто не спрашивал: «За что?»
Потому что ответ каждый знал.
И каждый боялся, что следующим будет он.
***
Ворота открылись без лишних слов, стража оглядела путников внимательно, но без грубости. Ни окриков, ни насмешек. Просто взгляды — цепкие, оценивающие, будто каждый здесь с детства умел считать чужие грехи.
— Не нравится мне это место, — пробормотал Акакий, натягивая капюшон пониже. — Слишком чисто. В таких городах обычно либо святые живут, либо…
— Либо те, кто очень старается такими казаться, — закончил Иоанн.
Улицы были мощёные, дома каменные, ставни свежие, без перекосов. Нищих почти не видно. Лавки закрыты раньше обычного, но не заперты — просто прикрыты, будто хозяева знали: воровать здесь некому и незачем.
Люди останавливались, когда видели Иоанна. Кто-то кивал — уважительно, но без радости. Кто-то спешил перейти на другую сторону улицы. Ни благословений, ни просьб помолиться. Ни привычного деревенского «батюшка, а зайдите к нам».
— Меня здесь не любят, — тихо сказал Иоанн.
— Тебя здесь боятся, — поправил Акакий. — А это совсем другое.
На главной площади стоял каменный дом с гербом над входом — строгим, без излишеств. Ни ангелов, ни крестов. Только геометрия и символ, больше похожий на знак, чем на украшение.
— Вот и власть, — фыркнул бес. — Без Бога, без черта, но с ключами от подвалов.
Иоанн ничего не ответил. Он чувствовал это с самого въезда — город был напряжён, как струна. Здесь ждали. Не его — решения.
Их проводили внутрь без задержек. Слуги молчаливые, быстрые, взгляд в пол. Даже иконы в коридорах были странные — правильные, каноничные, но будто поставленные не для молитвы, а для вида. Как печати.
— Тайная аудиенция, — усмехнулся Акакий, когда дверь за ними закрылась. — Значит, дело дрянь. Иначе зачем прятаться? Ох, зря мы пришлиии....чует моя волосатая задница...
— Ты это уже сто раз говорил. Но мы, вроде, уже решили, что идем. И мы уже здесь. А посему, будь добр, заткнись, — ответил Иоанн.
Мэр оказался человеком средних лет, ухоженным, с мягким голосом и тяжёлым взглядом. Он улыбался часто, но улыбка не доходила до глаз. Такие улыбаются по привычке.
— Отец Иоанн, — сказал он, чуть склонив голову. — Благодарю, что откликнулись. О вас много говорят.
— Не всё правда, — спокойно ответил Иоанн.
— Нам и не нужно всё, — мягко сказал мэр. — Нам нужна помощь. И вера. Город готов отблагодарить церковь щедро.
Акакий кашлянул. Слишком громко. Намеренно.
— Щедро — это хорошо, — пробормотал он. — Обычно за щедростью идёт либо кровь, либо трупы. Иногда — и то и другое.
Мэр на него посмотрел впервые. Долго. Внимательно.
— Ваш… спутник? — спросил он.
— Ученик. Акакий. Юродивый, — ответил Иоанн. — Но слух у него острый.
Мэр снова улыбнулся.
— Тогда он тоже должен понимать, что некоторые вещи лучше обсуждать без свидетелей.
— А некоторые — только при них, — возразил Иоанн.
Повисла пауза. За окном прошёл колокол — не церковный, городской. Сухой звук, как удар по крышке гроба.
— В городе беда, — наконец сказал мэр. — И я уверен, что вы справитесь. Вера и сила… — он сделал паузу, — …обычно помогают.
Иоанн посмотрел на него внимательно.
— Вера — да. Сила — иногда. Но сначала я должен увидеть город. Людей. Место, где это началось.
Мэр кивнул слишком быстро.
— Конечно. Всё, что потребуется.
Акакий усмехнулся.
Мэр говорил ровно, почти ласково, будто читал давно отрепетированную проповедь.
— Чудище появилось недавно, — начал он, сложив руки на столе. — Никто не знает, откуда. Приходит ночью. Всегда ночью. Людей выбирает… без разбора. Купцов, ремесленников, сторожей.
— И женщин, и детей? — спокойно спросил Иоанн.
Мэр на мгновение замялся. Совсем чуть-чуть — но Иоанн это заметил.
— Пока нет, — ответил он. — Но мы боимся, что это вопрос времени.
Акакий тихо фыркнул.
— Все так говорят, — пробормотал он. — Пока не перестают говорить вовсе.
Мэр сделал вид, что не услышал.
— Мы пытались защищаться. Серебро действует. Не убивает, но отпугивает. Раны оно оставляет, кровь идет, значит, плоть у твари живая.
— Значит, не дух, — кивнул Иоанн. — И не призрак.
— Именно, — быстро подхватил мэр. — Мы склоняемся к тому, что это… нечто вроде оборотня. Но странного. Луна на него не влияет. Он приходит и в новолуние, и в полнолуние. Каждый день. Всегда ночью, но не по циклу.
Он развёл руками, изображая растерянность.
— Новый вид, возможно. Мир меняется, батюшка. Грехи множатся, и твари… тоже.
Иоанн молчал. Он смотрел не на мэра — на тень от свечи, пляшущую по стене. Тень дергалась слишком резко, будто что-то в комнате не желало сидеть спокойно.
— Первый погибший, — сказал он. — Кто?
— Купец. Павел, — ответил мэр без запинки. — Уважаемый человек. Его нашли утром. Точнее… — он поморщился, — …то что от него осталось.
— Где? — сразу спросил Иоанн.
— В своём доме. Двери не выбиты. Окна целы.
Акакий поднял бровь.
— Значит, тварь вошла через дверь, — протянул он. — Как приличная. Не через крышу, не сквозь стену. Любопытно.
— Она умна, — поспешно сказал мэр. — Очень умна. Потому мы и боимся.
— Как-то всё сумбурно, вы не находите, — тихо сказал Иоанн.
Мэр посмотрел на него внимательно. Слишком внимательно.
— Вы думаете, мы лжём? — спросил он мягко.
— Я думаю, — ответил Иоанн так же спокойно, — что вы говорите не всё. А идти на чудище, не зная его природы, — значит послать людей на смерть. Или себя.
В комнате повисла тишина. Даже свечи будто горели тише.
— Что вы предлагаете? — наконец спросил мэр.
— Я сам соберу сведения, — сказал Иоанн. — Осмотрю место убийства. Тело, если оно осталось. Следы. Поведение твари. Я не выйду на охоту, пока не буду знать, что именно я должен убить.
Мэр сжал пальцы. Ненадолго.
— Делайте что хотите, — сказал он наконец. — Осматривайте, молитесь, размышляйте. Только одно условие.
— Какое? — спросил Акакий.
Мэр посмотрел прямо на Иоанна.
— Убейте тварь. Остальное — не имеет значения.
Когда они вышли, коридор показался Акакию намного уже. Стены, словно давили и смещались.
— Не нравится мне это, — сразу сказал он, перестав притворяться. — Воняет. Не гнилью — ладаном. Самым мерзким видом.
— Ты о лжи? — спросил Иоанн.
— О ней, родимой. Он не боится твари, — прошипел бес. — Он боится, что ты узнаешь зачем она здесь. И, Иоанн… — он понизил голос, — …ты же знаешь, что серебра боятся многие. Но не все из них — оборотни.
Иоанн остановился. Кивнул.
— Значит, начнём с Павла.
Акакий криво усмехнулся.
— Конечно. С мёртвых всегда начинается самое живое.
День в городе был обманчиво спокойным.
Солнце стояло высоко, улицы чистые, выметенные до камня, дома — добротные, ухоженные, без лишних украшений. Люди ходили быстро, почти бесшумно, не задерживая взгляды. Чужаков здесь замечали сразу — но делали вид, будто не замечают вовсе.
— Сплочённые, — пробормотал Акакий, шагая рядом. — Прямо как гвозди в крышке гроба. Каждый на своём месте.
Иоанн молчал, но смотрел внимательно.
Он видел больше, чем просто порядок. На дверях — знаки веры. На первый взгляд — кресты, обереги, резьба по дереву. Но что-то в них было… неправильное. Пропорции смещены, линии слишком острые, символы перепутаны. Там, где должна быть простота — усложнение. Там, где смирение — почти вызов.
Человек со стороны сказал бы: «Благочестивый город».
Священник — сказал бы: «Искажённый».
— Они верят, — тихо сказал Иоанн. — Но не так.
— О, — ухмыльнулся Акакий, — они уверены, что верят правильно. Это куда хуже.
В трактир они зашли без спешки. Заведение оказалось полупустым, несмотря на обеденный час. Несколько мужчин сидели по углам, ели молча, не переглядываясь. Разговоров почти не было — только стук ложек да треск дров в очаге.
— Грех, значит, — шепнул Акакий. — Сидеть, пить, смеяться. Но жрать-то надо.
Иоанн кивнул.
И тут к ним подошла она.
Высокая, крепкая, с такой фигурой, что даже ряса Иоанна будто стала теснее в плечах — просто от присутствия. Платье простое, рабочее, но сидело на ней так, будто ткань сама старалась. Грудь — щедрая, бедра — сильные. Живая.
Лицо… необычное.
Заячья губа, заметная, не спрятанная. И огромные, яркие глаза — слишком большие для такого лица, слишком внимательные. Они смотрели прямо, без стыда, но и без кокетства.
Мужчины в трактире старались на неё не смотреть.
Акакий — наоборот.
Его хвост дёрнулся и, к его собственному ужасу, слегка приподнялся.
— Проклятие… — прошипел он, одёргивая плащ. — Вот это несправедливость мироустройства.
Официантка заметила. Конечно заметила. Уголок её рта дёрнулся — не улыбка, скорее привычка.
— Что будете? — спросила она глуховатым, но тёплым голосом.
— Что подают, — ответил Иоанн.
— И покрепче, — тут же добавил Акакий.
Она кивнула и ушла, покачивая бёдрами так, что даже лавка скрипнула.
Он снова оглядел зал. Люди сидели спиной к стенам. Никто не смеялся. Никто не молился перед едой — только быстро крестились странным жестом, будто торопились его закончить.
— Начнём с неё, — сказал Иоанн. — Не допрос. Просто разговор.
Акакий усмехнулся.
— Ну наконец-то задание, которое мне по душе.
Акакий не терял времени.
Когда девушка вернулась с мисками и кружками, он уже сидел иначе — чуть боком, расслабленно, локоть на столе, подбородок подпёрт ладонью. Рог он спрятал удачно, хвост — почти, а взгляд сделал такой, что им впору было зажигать лампы без огня.
— Скажи мне, красавица, — протянул он, — а ты всегда так смотришь на людей, или мне сегодня особенно повезло?
Она замерла на мгновение. Совсем чуть-чуть. Потом фыркнула.
— А ты всегда так говоришь, или это у вас, юродивых, часть службы?
— О, — вздохнул Акакий, — если бы ты знала, сколько служб я уже прошёл…
Иоанн едва не поперхнулся хлебом.
Он опустил голову, прикрыв рот рукавом, и тихо захихикал. Священник смеялся редко, но сейчас сдерживаться было невозможно. Бес-Дон Жуан — зрелище поистине редкое, почти апокрифическое.
Девушка поставила перед Акакием кружку, чуть дольше положенного задержав пальцы на краю стола.
— Ты странный, — сказала она. — Но… живой.
— Самый высокий комплимент, — серьёзно кивнул Акакий. — Особенно здесь.
Она бросила взгляд по сторонам. Никто не смотрел — но это было ещё хуже. В этом городе умели видеть, не глядя.
— Вам не стоит долго тут сидеть, — сказала она уже тише. — Особенно вместе.
— Почему? — спросил Иоанн, всё ещё с улыбкой.
Она посмотрела на него — внимательно, изучающе. Крест на груди, спокойные глаза, чужая тишина вокруг него.
— Потому что мне и так влетит, — пожала она плечами. — За это вот всё.
Она кивнула на Акакия, на его улыбку, на слишком вольный тон, на себя — слишком открытую, слишком громкую.
— Но если хотите знать хоть что-то… — она наклонилась ближе, так, что Акакий почти забыл, кто он и где. — Приходите после заката. За городом. У старой мельницы.
— Романтично, — прошептал бес.
— Опасно, — добавила она. — И да, я знаю немного. Но тут и немного — уже много.
— Как зовут тебя, о затмение моих очей, — пылко спросил бес.
— Алла, — хихикнула девушка, и вызывающе дернула грудями. Она выпрямилась, снова став обычной официанткой, и ушла к другим столам.
Акакий проводил её взглядом, мечтательно вздохнул и сказал:
— Ну что ж, святоша… Если мы переживём эту ночь, я, кажется, начну верить в искупление.
Иоанн улыбнулся, но в глазах у него было уже не веселье.
— Не заигрывайся, — тихо сказал он. — В таких местах за улыбки платят кровью.
А за окнами день медленно клонился к вечеру — и город, будто затаив дыхание, ждал заката.
Остановились они в доме на окраине — крепком, каменном, с толстыми стенами и маленькими окнами, будто хозяин заранее знал, что от ночи здесь лучше отгораживаться, а не смотреть ей в глаза. Комната была одна, но просторная: стол, лавка, кровать, умывальник и мутное зеркало в деревянной раме, треснувшее от угла до угла.
Иоанн только снял дорожный плащ и хотел было разобрать сумку, как услышал странное шуршание.
Он обернулся.
Акакий стоял перед зеркалом.
Не просто стоял — вертелся. Наклонял голову, прищуривался, поправлял ворот чужой рубахи, проводил пальцами по волосам, приглаживая их так, будто надеялся, что те вдруг станут гуще и послушнее.
— Ты что делаешь? — с искренним удивлением спросил Иоанн.
— Думаю, — буркнул бес, не оборачиваясь. — Это, между прочим, редкое состояние.
— Перед зеркалом?
— А ты пробовал соблазнять людей с кривым рогом и облезлым хвостом? — фыркнул Акакий. — Вдруг это мой последний шанс произвести впечатление на живую душу.
Иоанн усмехнулся, присел на лавку и стал разбирать ножи, проверяя лезвия.
— Не переживай, — сказал он. — Для беса ты выглядишь… сносно.
— Сносно! — возмутился Акакий и, наконец, повернулся. — Ты хоть понимаешь, сколько веков я был окружён исключительно грешниками и бумажками, а тут — она. И ты предлагаешь мне быть сносным?
— Я предлагаю тебе быть осторожным, — спокойно ответил Иоанн.
Юмор спал сам собой. Акакий подошёл ближе, уселся на край стола, болтая ногами.
— Что думаешь? — спросил он уже без насмешки.
Иоанн задумался.
— Серебро. Ночь. Сила. Голод. Но без привязки к луне… — он покачал головой. — Это не оборотень.
— А ещё, — добавил Акакий, — город слишком дружно молчит. Видел, никакой паники. Я имею ввиду, они напуганы, да, но... Как ведут себя напуганные люди, разве так?
— Да, — кивнул Иоанн.
Они помолчали.
За окном день медленно тускнел, солнце опускалось за крыши, и город начинал меняться — не резко, а исподволь, как человек, который надевает другую личину, будучи уверенным, что его никто не видит.
— Но есть одно, что меня успокаивает, — сказал Иоанн наконец.
— Неужели ты научился оптимизму? — хмыкнул бес.
— Скорее, наблюдательности. Она убивает не кого попало.
Акакий кивнул.
— Выбирает. Значит, есть причина.
— А если есть причина, — продолжил Иоанн, — то, возможно, нас она не тронет. Пока не почувствует от нас опасность.
— Слова утешительные, — пробормотал бес. — Обычно их говорят перед тем, как всё идёт к чертям.
Иоанн поднялся, накинул пояс с ножнами и посмотрел в окно.
Небо темнело.
— После заката, — тихо сказал он. — Мы должны быть готовы.
Акакий бросил последний взгляд на зеркало, вздохнул и отвернулся.
— Ну что ж… — усмехнулся он криво. — Если сегодня меня убьёт чудовище, я хотя бы умру влюблённым.
За окном вспыхнули первые огни — и город затаил дыхание.
Ночь пришла сразу.
Не как сумерки — мягкие и медленные, а резко, будто кто-то погасил свет над городом. Факелы вспыхнули вдоль улиц, но их пламя не разгоняло тьму, лишь делало её гуще. Казалось, что из каждого угла, из каждой тени кто-то смотрит.
Иоанн чувствовал это кожей.
Они вышли за город молча. Акакий больше не шутил — он шёл настороженно, слишком внимательно оглядываясь по сторонам. Даже хвост держал прижатым, будто боялся, что тот выдаст его присутствие.
У старой мельницы их уже ждали.
Алла стояла, обхватив себя руками, словно пыталась удержать тепло. Луна выхватывала её лицо из темноты — большие глаза казались ещё больше, почти неестественными.
— Вы пришли, — тихо сказала она. — Значит, правда хотите знать.
— Говори, — кивнул Иоанн. — Всё.
Она сглотнула.
— Тут… не просто город. Это община.
Акакий фыркнул, но без привычной язвительности. Алла посмотрела на него с грустной нежностью, он ей подмигнул в ответ.
— Все тут свои. Все связаны. А главные… — она замялась. — Те, у кого власть. Мэр, купцы, старейшины, судья. Даже лекарь. Они решают, что правильно. И если они решили — спорить нельзя.
Иоанн напрягся.
— Что они решили?
Алла отвернулась, глядя на реку, чёрную и неподвижную.
— Много лет назад, кажется лет 16, я тогда еще совсем маленькая была, из соседнего города пропала девушка. Молодая. Беременная. Замужем.
Иоанн медленно вдохнул.
— Искали её здесь, — продолжила Алла. — Был страшный скандал. Говорили, что мэр её украл. Он и правда сватался к ней раньше, прохода не давал. А когда она забеременела — будто с ума сошёл.
— Нашли? — спросил Акакий.
— Нет, — покачала она головой. — Ни тела. Ни следов. Ничего. Община тогда встала стеной. Все твердили одно и то же: “Мы ничего не знаем. У нас всё спокойно.”
Она посмотрела на Иоанна, и в её глазах был страх, смешанный с отвращением.
— Я не знаю почему, но… чувство такое, что это связано. Тогда — и сейчас. Потому что тогда они делали вид, что всё нормально. Я плохо помню, но чувство это.... Сейчас тоже самое.
— Заговор, — тихо сказал Иоанн.
Алла кивнула.
— Именно. Напуганы до смерти, а идут, как овцы. Никто не бежит. Никто не уезжает. Как будто… — она замялась, подбирая слова. — Как будто заслужили.
Иоанн медленно выпрямился. Всё встало на свои места. Сила. Ненасытный голод. Ночь. Выбор жертв. Проклятие, рождённое не зверством одного, а молчаливым согласием многих.
— Стрига, — произнёс он тихо.
Акакий вздрогнул.
— Вот ведь… — пробормотал он и осёкся. Он сам от себя не ожидал, когда выдохнул:
— Господи, спаси.
Крик разорвал ночь.
Не человеческий — слишком высокий, слишком рваный, будто горло не выдержало того, что через него пытались выпустить. Иоанн дёрнулся сразу, как натянутая тетива. Даже не подумал — просто рванул вперёд.
— Стой.
Акакий схватил его за рукав.
— Пусти, — коротко бросил Иоанн.
— Нет, — впервые за всё время в голосе беса не было ни смешка, ни язвительности. — Подумай хоть миг.
Крик повторился. Ближе.
— Она убивает только их, — быстро заговорил Акакий. — Тех, кто это заслужил. Ты сам слышал. Это не голодная тварь, не безумие. Это проклятие с памятью. Может… — он замялся, — может, так и должно быть.
Иоанн замер.
На одно короткое, страшное мгновение — он задумался.
Лица. Молчание. Общинная ложь. Ребёнок. Годы спокойной, сытой жизни поверх чужой крови.
— Может, — тихо сказал он. А потом вырвал рукав. — Но не нам решать, кому жить, а кому умирать.
Он повернулся к Акакию, и в глазах у него было то самое выражение, от которого бесу стало не по себе.
— Я не убью её.
— Еще лучше, — прошипел Акакий. — Если Стригу не убивают, то хотят снять проклятие… — он рассмеялся, резко, зло. — Ты кто? Монах с ножом? Ты не ведьмак, не палач, не проклятый князь!
— Я священник, — твёрдо ответил Иоанн. — И этого достаточно.
— Это самоубийство!
— Значит, — пожал он плечами, — умру, но пытаясь спасти...
Они смотрели друг на друга долго. Секунды тянулись, как вязкая смола. Акакий выругался — грязно, зло, по-настоящему адски.
— Ненавижу вас, праведников, — буркнул он. — Всегда лезете туда, где вас сожрут.
Он резко развернулся. Алла ахнула, когда он вдруг шагнул к ней. Она не успела ничего сказать — он схватил её, поцеловал жадно, почти грубо, ладонями сжал тёплые большие груди, будто хотел запомнить, каково это — жизнь, дыхание, тело.
— Я постараюсь выжить, — хрипло сказал он, отстраняясь. — Не обещаю.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, дрожащая, живая.
— Вернись, — прошептала она.
Акакий усмехнулся криво.
— Ты сразу поняла кто я. Я по взгляду определил. Но ты не испугалась. Я же бес. Мы редко делаем, как просят. Но для тебя, постараюсь.
И они побежали. Крикам. К крови. К тому, что уже вышло на охоту. А ночь, довольная, распахнула им дорогу.
Стрига вырвалась из тьмы с таким грохотом, будто сама ночь треснула.
Она была огромной — не просто человек, искривлённый проклятием, а гора мышц, сухих, как канаты. Спина выгнута, позвоночник выпирает гребнем, челюсть раскрыта неестественно широко, обнажая клыки, в которых застряли клочья мяса и ткани. Глаза — пустые, светящиеся изнутри, как угли под пеплом.
Она ударила первой.
Иоанн едва успел уйти в сторону — когти вспороли воздух там, где секунду назад была его голова. Камень под ногами треснул. Акакия швырнуло о стену, будто тряпичную куклу.
— Я ЖЕ ГОВОРИЛ! — заорал он, поднимаясь, хромая. — ЭТО ПЛОХАЯ ИДЕЯ!
Стрига рванула снова.
Серебряный нож Иоанна вошёл ей в бок — неглубоко, но тварь взвыла, и этот звук был не звериным, а человеческим, полным боли и ярости. Она отшатнулась, давая им шанс.
— В склеп! — крикнул Иоанн.
Они бежали, заманивая её, как охотники заманивают медведя: шаг — удар — отступление. Стрига ломала всё на пути, рвала камень когтями, скользила по крови, но шла — жадная, ненасытная.
Склеп принял её гулко.
Как только она пересекла порог, они захлопнули двери.
И навалились.
Удар с той стороны был таким, что у Иоанна потемнело в глазах. Каменные створки дрожали, пыль сыпалась с потолка, трещины расползались, будто паутина.
— ДЕРЖИ! — рявкнул Акакий, упираясь плечом, копыта скользили по камню.
— Держу! — выдохнул Иоанн, чувствуя, как кровь течёт по руке.
Стрига билась о двери снова и снова. Каждый удар — как таран.
— Я… — бес задыхался, — я ненавижу тебя… за это…говорил же, не надо сюда ехать, святой ты болван....
— Вспомни Аллу, — сквозь зубы сказал Иоанн.
Удар.
— Чёрт бы тебя побрал, — прохрипел Акакий. — Вот за это… и ненавижу.
— Как нам… удержать её… до утра? — выдохнул он.
— Не знаю, — честно ответил Иоанн.
Он закрыл глаза.
И начал молиться.
Голос сначала дрожал, но слова — древние, заученные ещё в детстве — ложились одно за другим. Молитва не была оружием. Она была якорем. Серебро, воткнутое в дверь, дымилось. Стрига зарычала — тише. Слабее. Но не остановилась.
И вдруг — рывок. Камень треснул. Дверь сорвалась с петель. Их отбросило.
Стрига вырвалась наружу — израненная, обезумевшая, но всё ещё живая. Она прыгнула на Иоанна, сбив его с ног, когти уже искали горло.
Акакий не думал.
Он врезался в неё сбоку, вонзая серебряный клинок в шею. Стрига взвыла, мотнула головой, сломав бесу ребро — он отлетел, захлёбываясь криком. Нож отлетел в сторону.
— Бес… — прошептал Иоанн.
Он быстрым рывком встал, схватил нож и вонзил его прямо в сердце.
Раз.
Ещё.
И ещё.
Пока тварь не обмякла, не осела, не стала снова телом — тяжёлым, человеческим, неподвижным. Молодая, хрупкая, маленькая девочка, смотрела мертвым взглядом куда-то в небо.
Тишина упала внезапно.
Иоанн сидел на камне, дрожа. Акакий лежал рядом, хрипя, смеясь и кашляя одновременно.
— Ну что… — выдавил он. — Снял проклятие, святоша?
Ночь отступала. А вместе с ней — город, который больше никогда не сможет притворяться невиновным.
Тело забрали быстро.
Люди мэра действовали слаженно, почти деловито: накрыли девушку грубой тканью, подхватили на носилки, избегая смотреть в лицо. Кто-то перекрестился — криво, неумело. Кто-то благодарил шёпотом, будто боялся, что мёртвая услышит.
— Спасибо вам, отче… — начал один.
Иоанн повернулся так резко, что тот осёкся.
— Убирайтесь, — сказал он глухо. — Пока я не сказал лишнего.
Молчание было плотным, вязким. Никто не возразил.
Акакий, хромая, догонял его, осыпая всех подряд проклятиями — древними, цветистыми, такими, от которых у людей белели лица.
— Чтоб вам всем икалось до седьмого колена! — рявкнул он напоследок.
Утро было серым.
Город просыпался осторожно, будто боялся сделать лишний вдох. Иоанн ушёл к реке ещё затемно — молиться, стоя по щиколотку в холодной воде, пока слова не перестали быть просьбой и не стали просто тишиной.
Когда он вернулся, в доме было тепло.
Слишком тепло.
Акакий и Алла спали, переплетённые, без стыда и суеты. Свет падал на её плечо, на его рог, на смятые простыни. Иоанн замер на пороге, покраснел, поспешно отвернулся.
— Поторапливайся, — сказал он, глядя в стену. — Мы выходим.
Пауза.
— Если ты решил остаться… — добавил он тише. — Я пойму.
Акакий приоткрыл глаз.
— Догоню, — пробормотал он. — По дороге.
Иоанн кивнул, так и не повернувшись. Алле он сказал коротко, неловко, прощаясь, благословляя — и ушёл, будто спасаясь бегством.
Во дворе его ждал мэр.
Улыбка — вымученная. Поклон — низкий.
— Вы сделали великое дело, — сказал он. — Я прошу… никому не рассказывайте. Ради мира в городе. Церковь получит щедрое пожертвование. А вас здесь будут считать святым.
Иоанн смотрел на него долго. Потом молча ударил. Кулак попал точно. Зуб вылетел и звякнул о камень. Мэр осел, хватаясь за рот, не веря.
— Я уже написал письмо, — сказал Иоанн спокойно. — Люди должны знать. Вы все должны заплатить.
Дорога была пустой. Пыль — сухой. День — обычный.
Акакий догнал его к полудню, посвистывая, будто просто прогуливался.
— Ну что, — сказал он, поравнявшись. — Думал, я и правда останусь?
Иоанн не обернулся.
— Ты говорил, что полюбил её.
— Говорил, — кивнул бес. — И не врал. Но я не готов жить среди этих… чудиков. Даже ради Аллы.
— А она?
— А она никуда не пойдёт, — пожал плечами Акакий. — Это её мир. И я не имею права его ломать.
Он усмехнулся и хлопнул Иоанна по плечу.
— Да и куда же ты без меня, святоша?
Иоанн вздохнул — устало, почти с облегчением. Они пошли дальше вместе.
Продолжение: https://dzen.ru/a/aYA6ZArT6Cwv-EIo?share_to=link