– Мам, да, конечно. Завтра переведу.
Я замерла с тарелкой в руках. Гена стоял у окна, телефон прижат к уху. Спина сутулая, голос виноватый. Как всегда, когда звонила она.
Восемь лет я слышу этот разговор. Восемь лет одно и то же. «Да, мам. Конечно, мам. Завтра переведу, мам».
Он положил трубку и повернулся. Взгляд в пол. Знает, что сейчас начнётся.
– Сколько? – спросила я.
– Как обычно.
Как обычно – это сорок пять тысяч. Половина его зарплаты. Каждый месяц. Восемь лет подряд.
Мы живём в съёмной однушке. Тридцать пять тысяч за аренду. Из оставшихся сорока пяти – тридцать пять уходит хозяйке. Десять тысяч на еду, коммуналку, проезд, всё остальное. Моя зарплата – сорок две тысячи. На неё и живём.
– Гена, – я поставила тарелку. Руки дрожали. – Мы восемь лет снимаем. Восемь. Ипотеку не дают, потому что по документам ты получаешь копейки. А на самом деле…
– Марина, не начинай.
– Четыре миллиона триста тысяч.
Он посмотрел на меня.
– Что?
– Сорок пять тысяч в месяц. Умножь на двенадцать месяцев. Умножь на восемь лет. Четыре миллиона триста тысяч рублей. Это первоначальный взнос на квартиру. Своя квартира, Гена. Не чужая, где хозяйка может выгнать в любой момент.
Он молчал. Смотрел в пол. Плечи ещё больше ссутулились.
– Мама болеет, – сказал он наконец. – Ты же знаешь. Пенсия маленькая. Лекарства дорогие.
– Её пенсия двадцать восемь тысяч. Ты сам говорил. Плюс твои сорок пять. Это семьдесят три тысячи в месяц. На одного человека. В своей квартире. Без аренды.
Гена поднял глаза. В них была обида. Не вина – обида.
– Мама для меня святое, – сказал он тихо. – Она меня одна вырастила. Отец ушёл, когда мне было три. Она всю жизнь на меня положила. И теперь я должен её бросить?
– Не бросить. Просто…
– Марина. Не надо.
Он взял куртку и вышел. Дверь хлопнула.
Впрочем, это были ещё не самые обидные его слова: «Ты не женщина, а функция»: муж сказал это, когда я попросила выходной от готовки.
Я села на табуретку. В нашей съёмной однушке было тихо. Обои отклеивались в углу – хозяйка сказала, сами клейте, если хотите. Мы не стали. Зачем вкладываться в чужое?
Четыре миллиона триста тысяч. Своя квартира. Дети, которых мы так и не завели, потому что куда в однушку.
Я подошла к окну. Гена сидел на лавочке во дворе. Курил. Он не курил, когда мы познакомились. Начал после третьего года брака. После очередного разговора о деньгах.
Это был первый раунд. Первый раз, когда я сказала вслух то, о чём молчала годами.
Легче не стало.
***
Звонок раздался на следующий день. Я была на работе. Увидела на экране «Валентина Степановна» и поняла – Гена рассказал.
– Алло.
– Мариночка, – голос был сладким. Приторным. Я знала этот голос. Он появлялся, когда свекрови что-то было нужно. – Мне Геночка сказал, что ты переживаешь. Хочу объяснить.
Я молчала.
– Понимаешь, я же болею. Давление, сердце, суставы. Лекарства такие дорогие сейчас, ты не представляешь. А пенсия – сама знаешь. Государство о нас не думает.
– Валентина Степановна…
– И потом, Геночка – мой единственный сын. Единственный! Я его одна растила. Одна! Ночами не спала, когда он болел. Работала на двух работах. Всю жизнь ему отдала. А теперь он меня бросит? Из-за квартиры?
Я сжала телефон.
– Я не прошу его вас бросить. Я прошу…
– Ты прошишь его выбрать между матерью и женой, – голос стал другим. Холодным. Цепким. – Знаешь, какие жёны так делают? Непорядочные.
У меня пересохло во рту.
– Нормальная жена поддержит мужа. Поймёт. А ты – упрекаешь. Считаешь деньги. Мой сын работает, содержит семью. А ты неблагодарная.
– Содержит семью? – я не узнала свой голос. – Мы восемь лет снимаем однушку. Детей нет, потому что некуда. Я покупаю колготки раз в год, потому что денег нет. А вы…
– Я больна! – закричала она. – Я старый больной человек! Без помощи сына я умру!
Я отняла телефон от уха. Подождала три секунды. Четыре. Пять.
– До свидания, Валентина Степановна, – сказала я и нажала «отбой».
Знаете, мужчины часто прячут своё нежелание помогать за словами о гордости: "Я мужик, я не буду мыть полы" — говорил сожитель, пока я работала на двух работах.
Руки тряслись. Коллеги оглядывались. Мне было всё равно.
Вечером Гена смотрел футбол. Я сидела рядом. Молчали.
– Мама звонила, – сказал он в перерыве. – Сказала, ты её оскорбила.
– Я положила трубку.
– Она плакала.
Я посмотрела на него. Сорок четыре года. Седина на висках. Морщины у глаз. Взрослый мужчина. И мама, которая плакала.
– Гена, – сказала я, – она получает от тебя сорок пять тысяч. Плюс её пенсия. Это больше, чем у большинства семей с детьми. Она живёт в своей квартире. Одна. Без аренды. И плачет?
Он не ответил. Уставился в телевизор.
Я встала и ушла на кухню. Закрыла дверь. Открыла кран, чтобы не слышать звук телевизора.
Вода текла. Холодная. Я подставила руки. Они всё ещё дрожали.
***
Через два месяца я нашла выписку.
Гена оставил бумажник на тумбочке. Я искала мелочь для курьера. Открыла, а там – сложенный лист. Банковская выписка. Не его счёт. Валентина Степановна Кузнецова.
Вклад. Пополняемый. Открыт четыре года назад.
Текущий остаток: один миллион восемьсот пятьдесят тысяч рублей.
Я читала цифры и не понимала. Перечитала. Ещё раз.
Почти два миллиона. На вкладе. У женщины, которая «без помощи сына умрёт».
Руки похолодели.
Она не тратит эти деньги. Она их копит. Мои деньги. Наши деньги. Деньги, на которые мы могли бы жить. Купить квартиру. Завести ребёнка.
Я услышала, как открылась входная дверь.
– Марина? Ты дома?
Я вышла в коридор. Выписка в руке.
Гена увидел. Побледнел.
– Это… откуда у тебя?
– Почти два миллиона, Гена. У твоей мамы на вкладе почти два миллиона. А мы восемь лет снимаем.
Он молчал.
– Она копит наши деньги. Пока мы едим гречку с сосисками. Пока я штопаю колготки. Пока мы…
– Это на чёрный день, – сказал он. – Мама боится остаться без денег. Ей страшно.
– Ей страшно? – я засмеялась. Некрасиво, зло. – А мне не страшно? Восемь лет в чужой квартире. Хозяйка может сказать «выезжайте» в любой момент. И мне не страшно?
Гена подошёл. Положил руки мне на плечи.
– Марина, успокойся. Мама старый человек. Она пережила девяностые. Для неё деньги – это безопасность. Она не может их потратить. Психологически.
– А забирать у нас – может? Психологически?
Он убрал руки.
– Ты не понимаешь.
– Я очень хорошо понимаю, – сказала я. – Два миллиона. Первоначальный взнос. Мы могли бы уже два года выплачивать свою квартиру. Не снимать чужую.
Гена взял выписку из моих рук. Аккуратно сложил. Убрал в бумажник.
– Я поговорю с мамой, – сказал он. – Попрошу, чтобы часть вернула.
– Попросишь?
– Марина, я не могу требовать. Это её деньги.
– Её деньги? – голос сорвался. – Это наши деньги! Мои и твои!
Он не ответил. Прошёл мимо. Включил телевизор.
Я стояла в коридоре. Смотрела ему в спину. Сутулую. Знакомую до последнего позвонка.
Восемь лет.
***
Через месяц он пришёл с кредитным договором.
– Что это? – спросила я.
– Кредит. Маме нужен ремонт. Трубы потекли, плитка отваливается. Она старенькая, сама не справится.
Я смотрела на цифры. Пятьсот тысяч. Срок – три года. Ежемесячный платёж – восемнадцать тысяч.
– У неё два миллиона на вкладе.
– Это на чёрный день. Она не может…
– Гена!
Он вздрогнул. Я редко кричала. За восемь лет – может, раз пять.
– У твоей матери два миллиона рублей, – сказала я медленно. – Мы живём в съёмной однушке. Ты берёшь кредит на ремонт её квартиры. Ей. Не нам. Ей.
– Марина, она моя мать…
– А я кто?
Он молчал.
– Я твоя жена. Восемь лет. Я стираю, готовлю, работаю. Я терплю эту однушку. Терплю, что у нас нет детей. Терплю, что твоя мать получает половину твоей зарплаты. И теперь ты берёшь кредит. На неё. Не спросив меня.
Гена сел на диван. Опустил голову.
– Я не мог отказать. Она плакала.
– Она всегда плачет.
– Марина!
– Это правда. Каждый раз, когда нужны деньги – слёзы. Восемь лет. Ни разу не ошиблась.
Он посмотрел на меня. В глазах была боль. Настоящая. Я это видела.
– Ты хочешь, чтобы я бросил мать? – спросил он тихо.
– Я хочу, чтобы ты был моим мужем. Не её сыном. Моим мужем.
Он встал. Прошёлся по комнате. Остановился у окна.
– Мама для меня святое, – сказал он. – Я не могу по-другому. Она меня вырастила.
– И что теперь? До конца жизни платить?
– Если нужно – да.
Я села на табуретку. Ту самую, на которой сидела два месяца назад. После первого разговора.
– Гена, – сказала я, – мне тридцать девять лет. Через год – сорок. У меня нет детей. Нет своего жилья. Нет накоплений. Есть муж, который содержит свою мать. И кредит на её ремонт.
Он молчал.
– Я так больше не могу.
Он повернулся.
– Что ты хочешь?
И тогда я сказала.
– Или я, или мама.
***
Он смотрел на меня долго. Минуту. Две. Я считала удары сердца.
– Ты серьёзно? – спросил он наконец.
– Серьёзно.
– Ты ставишь мне ультиматум?
– Да.
Он сел. Потёр лицо руками.
– Марина, это нечестно. Ты не можешь заставить меня выбирать.
– Могу. Потому что ты уже выбрал. Восемь лет назад. Просто не сказал вслух.
Он молчал.
– Каждый раз, когда ты переводишь ей деньги – ты выбираешь. Каждый раз, когда она звонит и ты говоришь «да, мам» – ты выбираешь. Каждый раз, когда ты берёшь кредит на её ремонт – ты выбираешь.
– Это разные вещи!
– Это одно и то же. Ты выбираешь её. Всегда. А я… – голос сорвался. – А я просто терплю.
Гена встал. Подошёл ко мне.
– Марина, я люблю тебя. Правда. Но мама… она одна. Без меня пропадёт.
– У неё два миллиона на вкладе.
– Это не про деньги! Это про… она моя мать! Единственный родной человек!
– А я?
Он замолчал.
Я ждала. Секунда. Пять. Десять.
– Ты – моя жена, – сказал он наконец. – Но мама… мама это другое. Святое.
Святое.
Я встала. Прошла в комнату. Достала чемодан с антресолей.
– Что ты делаешь? – он пошёл за мной.
– Собираю вещи.
– Марина, подожди…
– Нет.
Я открыла шкаф. Начала складывать. Свитер. Джинсы. Бельё.
– Марина, пожалуйста! Давай поговорим!
– Мы восемь лет разговариваем. Хватит.
Он схватил меня за руку.
– Я не могу бросить мать!
– Я знаю, – сказала я. – Поэтому ухожу.
Сорок минут. Чемодан и сумка. Вся моя жизнь за восемь лет.
Я стояла у двери. Гена сидел на диване. Не двигался. Не пытался остановить.
– Ты выбрал, – сказала я. – Не я поставила ультиматум. Ты выбрал.
Он поднял глаза. Красные. Но сухие.
– Мама для меня святое.
Я кивнула. Открыла дверь. Вышла.
***
Прошло три месяца.
Живу у подруги. В её второй комнате. Плачу пятнадцать тысяч – она сделала скидку.
Гена звонит. Каждую неделю. Говорит – люблю, скучаю, приезжай.
Я спрашиваю – а мама?
Он молчит. Потом говорит – она болеет, не могу бросить.
Я кладу трубку.
Развод ещё не оформили. Он не подаёт, я тоже тяну. Не знаю, почему.
Подруга говорит – правильно сделала. Нечего терпеть маменькиного сынка.
Мама моя говорит – зря. Мужик работящий, не пьёт, не бьёт. Можно было потерпеть.
А я не знаю.
Восемь лет. Четыре миллиона триста тысяч. Съёмная однушка. Никаких детей.
И ультиматум, который я поставила.
Может, не надо было так. Может, можно было по-другому. Мягче. Терпеливее. Ещё восемь лет подождать.
Или правильно сделала?
Ему сорок четыре. Мне тридцать девять. Жизнь не резиновая.
Вчера узнала – свекровь сняла со вклада пятьсот тысяч. На ремонт. Тот самый, на который Гена брал кредит.
Получается, у неё были деньги. Всегда были.
А мы восемь лет снимали.
Права я была с ультиматумом? Или нельзя заставлять мужа выбирать между женой и матерью? Что скажете?
Наш выбор для вас: