– Гена, я хочу завтра не готовить.
Он поднял глаза от телевизора. Смотрел футбол — «Спартак» с кем-то играл. Важный матч, судя по тому, как он орал последний час.
– В смысле — не готовить?
– В прямом. Выходной. Один день без готовки.
Он моргнул. Как будто я сказала что-то на китайском.
– А кто готовить будет?
Я стояла в дверях кухни. Руки в муке — пирожки лепила. Воскресенье, три часа дня. С восьми утра на ногах: завтрак, обед, теперь вот пирожки к ужину. Как всегда.
– Никто, Гена. Один день — никто.
– А есть что будем?
– Закажем.
Он хмыкнул. Вернулся к телевизору.
– Деньги на ветер.
– Почему — на ветер?
– Потому что ты и так готовишь. Зачем платить за то, что бесплатно?
Бесплатно. Двадцать четыре года — бесплатно.
Я вытерла руки о фартук. Вышла из кухни. Села рядом с ним на диван.
– Гена.
– М?
– Посмотри на меня.
Он оторвался от экрана. Недовольно, но оторвался.
– Я готовлю каждый день. Двадцать четыре года. Без выходных. Ты понимаешь, что это значит?
– Значит, что ты хорошая хозяйка.
– Значит, что я устала.
Он пожал плечами.
– Все устают. Я тоже на работе устаю. И что — не хожу?
– Ты на работе пять дней. Потом — два выходных.
– И?
– У меня выходных нет. Никогда. Ни одного за двадцать четыре года.
Он помолчал. Посмотрел на меня.
– Тань, ну ты чего? Это же... твоя обязанность. Женская. Я зарабатываю, ты готовишь. Так было всегда.
Так было всегда. Двадцать четыре года. Восемь тысяч семьсот шестьдесят дней. Три часа в день у плиты — завтрак, обед, ужин. Двадцать шесть тысяч часов.
Я это посчитала. Недавно. Просто так, от нечего делать. Открыла калькулятор на телефоне и посчитала.
Двадцать шесть тысяч часов.
Три года жизни. Чистого времени — три года у плиты.
– Гена. Я прошу один день. Один.
– Ладно, ладно. – Он махнул рукой. – Давай закажем. Только не пиццу, от неё изжога.
Я выдохнула. Ладно. Хоть так.
Вечером заказали роллы. Гена ел молча. Потом сказал:
– Невкусно. Ты лучше готовишь.
Я улыбнулась. Тогда ещё — улыбнулась.
На следующий день — понедельник. Я встала в шесть, как обычно. Сделала завтрак. Гена поел, ушёл на работу. Я убрала, помыла посуду, пошла на свою работу.
Я бухгалтер. Работаю в небольшой фирме. Пятидневка, с девяти до шести. Прихожу домой в семь — и сразу к плите. Ужин.
В тот вечер пришла уставшая. Годовой отчёт, цифры плывут перед глазами. Хотелось одного — лечь.
Но на кухне — пусто. Гена сидел в зале, смотрел телевизор.
– Гена, ты что-нибудь ел?
– Тебя ждал.
Ждал. Три часа сидел голодный — ждал, пока я приду и приготовлю.
Я открыла холодильник. Курица, овощи, крупа. Надо готовить. Час минимум.
– Гена, может, сегодня яичницу? Быстро.
– Яичница — это не еда. Я нормально поесть хочу.
Нормально. Нормально — это когда я три часа у плиты.
Я готовила. Молча. Гена смотрел телевизор. Когда позвала — пришёл, поел, сказал «спасибо», ушёл обратно к телевизору.
Я мыла посуду. Девять вечера. Завтра — снова на работу. Снова отчёт. И снова — готовка.
Двадцать четыре года так.
В среду — сорвалась.
Пришла домой, открыла холодильник — пусто. Забыла вчера купить продукты. Устала, забыла.
– Гена, в холодильнике ничего.
– Так сходи в магазин.
– Я только с работы.
– И?
– Может, ты сходишь?
Он посмотрел на меня. Как на сумасшедшую.
– Я? В магазин?
– Да. За продуктами.
– Тань, я не знаю, что покупать.
– Список напишу.
– Я не умею выбирать.
– Научишься.
Он вздохнул. Тяжело, как будто я попросила его горы свернуть.
– Ладно. Давай список.
Написала. Он ушёл. Вернулся через час — магазин в пяти минутах ходьбы.
– Замучился! – сказал с порога. – Там очередь, там эти... штрих-коды не читаются. Кошмар.
Я ходила в этот магазин каждые два дня. Двадцать четыре года. Четыре тысячи триста восемьдесят походов. Ни разу не жаловалась.
Он сходил один раз — «замучился».
– Спасибо, – сказала я.
– Да не за что. Только давай договоримся — это в последний раз. Не мужское дело.
Не мужское дело. А моё — женское. Три часа в день у плиты, походы в магазин, уборка, стирка — женское.
Его дело — работа и телевизор.
Я молчала.
В субботу — всё случилось.
Утро. Я проснулась с головной болью. Давление, наверное. Или просто устала. Неделя была тяжёлая.
Лежала в кровати. Не хотелось вставать. Совсем.
Гена проснулся в девять. Полежал, потянулся, встал.
– Тань, завтрак когда?
Я не ответила.
– Тань?
– Гена, у меня голова болит. Сильно.
– Таблетку выпей.
– Выпила. Не помогает.
Он помолчал.
– Ну... полежи. Я подожду.
Подождёт. Пока я встану и приготовлю.
– Гена, может, ты сам? Яичницу хотя бы?
– Я не умею.
– Два яйца разбить, на сковородку, посолить. Что там уметь?
– Тань, я правда не умею. Я сорок восемь лет без этого жил.
Сорок восемь лет. Сначала мама готовила, потом — я. Он ни разу в жизни не стоял у плиты.
– Тогда закажи.
– Завтрак заказать? Это же дорого.
– Сходи в кафе.
– Одному? В субботу утром?
Я закрыла глаза. Голова раскалывалась.
– Гена. Я не могу встать. Физически. Голова болит так, что тошнит.
– Ну... может, полегчает?
– Может. Но не сейчас.
Он постоял в дверях. Потом ушёл.
Через полчаса — снова пришёл.
– Тань, там в холодильнике есть колбаса. Можно я просто бутерброд сделаю?
– Можно.
– А хлеб где?
– В хлебнице.
– А хлебница где?
Двадцать четыре года живём — он не знает, где хлебница.
– На подоконнике. Там же, где всегда.
Он ушёл. Вернулся через десять минут.
– Тань, а нож какой брать?
Я встала.
Голова кружилась, тошнило, но я встала. Вышла на кухню. Достала хлеб, нарезала колбасу, сделала ему бутерброд.
– Спасибо! – Он откусил. – Вкусно. Ты лучшая.
Я стояла у стола. Смотрела на него.
Двадцать четыре года. Восемь тысяч семьсот шестьдесят дней. Три часа в день. Двадцать шесть тысяч часов.
И он не может сделать себе бутерброд.
– Гена.
– М?
– Я устала.
– Знаю. Полежи, отдохни. К обеду полегчает.
– Нет. Я устала — вообще. От всего этого.
Он поднял глаза.
– От чего — этого?
– От готовки. Каждый день. Двадцать четыре года. Ни одного выходного.
– Тань, мы это уже обсуждали...
– Не обсуждали. Ты сказал — «твоя обязанность». Это не обсуждение.
Он отложил бутерброд.
– Ну и что ты хочешь?
– Хочу, чтобы ты иногда готовил.
– Я не умею.
– Научись.
– В сорок восемь лет?
– А что — поздно?
Он встал.
– Тань, я работаю. Зарабатываю. Содержу семью. Это — моя обязанность. Готовка — твоя. Так было всегда, так и будет.
– Я тоже работаю.
– Ты работаешь меньше. И зарабатываешь меньше.
– То есть раз я зарабатываю меньше — я должна ещё и обслуживать тебя?
Он поморщился.
– Не обслуживать. Просто... выполнять женские обязанности.
– Какие ещё обязанности? Я не прислуга!
– Никто не говорит, что прислуга!
– А что тогда? Кто я для тебя?
Он замолчал. Смотрел на меня.
И сказал:
– Ты не женщина, Тань. Ты — функция.
Я замерла.
– Что?
– Функция. Готовить, убирать, стирать — это функция. Женская. Ты её выполняешь. Это нормально.
Функция. Не человек. Не жена. Не Татьяна.
Функция.
Я молчала. Долго.
Он ждал. Наверное, думал — сейчас я начну кричать, плакать, доказывать.
Я не стала.
Развернулась. Вышла из кухни. Легла в спальне.
Лежала до вечера. Голова прошла — или я перестала её чувствовать. Не знаю.
Гена приходил два раза. Спрашивал — «ты как?». Я отвечала — «нормально». Он уходил.
К ужину — не встала.
Он заглянул в девять.
– Тань, а ужин?
– Я не буду готовить.
– Почему?
– Потому что я — функция. А функция сегодня не работает.
Он помолчал.
– Тань, ты обиделась?
– Нет.
– Тогда почему...
– Потому что я устала. И не хочу. Сегодня — не хочу.
– А что мне есть?
– Бутерброд. Ты уже умеешь.
Он стоял в дверях. Смотрел на меня.
– Это шантаж?
– Это отдых.
– Двадцать четыре года готовила — и вдруг отдых?
– Именно поэтому — отдых. Двадцать четыре года.
Он ушёл. Хлопнул дверью.
Я лежала. Смотрела в потолок.
Функция. Он назвал меня функцией.
Двадцать четыре года вместе. Дочь вырастили. Квартиру купили. Жизнь прожили.
И я — функция.
Воскресенье.
Я встала в десять. Гена уже не спал — сидел на кухне, пил чай.
– Доброе утро, – сказала я.
– Угу.
Холодильник открыла — есть продукты. Можно готовить. Завтрак, обед, ужин. Как всегда.
Я закрыла холодильник.
– Гена.
– М?
– Я сегодня не готовлю.
Он поднял глаза.
– Опять?
– Опять. И завтра — не готовлю. И послезавтра.
– Это что — забастовка?
– Это — эксперимент. Хочу посмотреть, как ты справишься.
Он усмехнулся.
– Тань, это детский сад.
– Нет. Это двадцать четыре года. Восемь тысяч семьсот шестьдесят дней. Я посчитала.
– И что?
– И то, что я устала быть функцией. Хочу быть человеком. Хотя бы неделю.
Он встал. Подошёл ко мне.
– Тань. Давай без истерик. Ты — женщина. Я — мужчина. У каждого свои обязанности. Так было у наших родителей, так было у их родителей. Зачем ломать?
– Твоя мама не работала. Моя — работала. Разница.
– И что?
– То, что я работаю восемь часов, прихожу домой — и ещё три часа на кухне. А ты приходишь — и к телевизору.
– Я устаю на работе.
– Я тоже устаю.
– Но ты — женщина!
– И что?! Женщина — не раб! Женщина — не функция!
Он отступил.
– Ты что орёшь?
– Я не ору. Я говорю. Двадцать четыре года молчала — теперь говорю.
Он смотрел на меня. Как на чужую.
– Тань, что с тобой?
– Ничего. Просто проснулась.
Он покачал головой.
– Климакс, наверное. Женщины в твоём возрасте...
Я подняла руку.
– Стоп. Не надо про климакс. Не надо про «женщины в моём возрасте». Это — не гормоны. Это — двадцать четыре года. Которые я терпела.
– Терпела? Что ты терпела?
– Тебя. Твоё отношение. Твоё «женская обязанность». Твоё «деньги на ветер». Твоё «я не умею».
– Тань...
– Ты ни разу за двадцать четыре года не приготовил ужин. Ни разу не помыл посуду. Ни разу не сходил в магазин без напоминания. Ни разу не спросил — «как ты?», «устала?», «помочь?».
Он молчал.
– Ты приходишь домой — и ждёшь, что всё готово. Еда, чистота, порядок. Как в ресторане. Только бесплатно.
– Я же работаю...
– Я тоже работаю! – Голос сорвался. – Восемь часов! И потом — ещё три! А ты — ноль! Ноль, Гена!
Он стоял. Смотрел на меня.
– Ты рехнулась, – сказал он тихо. – Двадцать четыре года — нормально было. А теперь — рехнулась.
Я выдохнула.
– Может быть. А может — наконец-то поумнела.
Вышла из кухни. Оделась. Взяла сумку.
– Ты куда?
– К Свете.
– А обед?
– Сам.
Хлопнула дверью.
Света — подруга. Мы с институтских времён. Она прошла через то же — только развелась пять лет назад.
– Тань, что случилось?
Я рассказала. Всё. С самого начала.
Она слушала молча. Потом сказала:
– Функция. Он тебя назвал функцией.
– Да.
– И что ты будешь делать?
– Не знаю. Пока — не готовлю. Неделю.
– А потом?
– Посмотрю на его реакцию.
Она покачала головой.
– Тань, я тебе скажу — ничего не изменится. Они не меняются. В сорок восемь лет — не меняются.
– Может, мой — другой.
– Твой — такой же. Как мой был. Как все.
Я молчала.
– Я десять лет пыталась, – сказала Света. – Десять лет объясняла, просила, требовала. Знаешь, что он сказал в конце?
– Что?
– «Ты всё равно будешь готовить. Потому что ты — женщина. А женщина без этого не может».
– И ты ушла?
– И я ушла. Пять лет назад. Жалею?
– Жалеешь?
– Ни секунды. Живу одна, готовлю себе — когда хочу. Могу вообще не готовить неделю — кефир и хлеб. Никто не скажет «а где обед?».
Я слушала.
– Тань, я не говорю — уходи. Это твоё решение. Но подумай: хочешь ты ещё двадцать четыре года — так?
Ещё двадцать четыре года. Функцией.
– Нет, – сказала я. – Не хочу.
– Тогда что-то надо менять.
– Знаю.
Вернулась домой вечером. Гена сидел на кухне. На столе — тарелка с пельменями.
– Сам сварил, – сказал он. – Видишь — могу.
Пельмени. Из морозилки. Кинул в воду — вынул.
– Молодец.
– Тань, давай мириться. Ну сорвался, ну сказал глупость. С кем не бывает.
Глупость. Он назвал это глупостью.
– Гена. Ты назвал меня функцией.
– Ну я же не всерьёз...
– А как — не всерьёз? Ты так думаешь. Это видно. По тому, как ты себя ведёшь.
Он вздохнул.
– Тань, ну что ты хочешь?
– Хочу, чтобы ты готовил. Хотя бы иногда.
– Я не умею!
– Научись.
– В сорок восемь лет учиться готовить — это смешно.
– А в сорок шесть лет быть функцией — это нормально?
Он замолчал.
– Давай так, – сказала я. – Неделя. Я не готовлю неделю. Ты — справляешься сам. Если справишься — поговорим. Если нет — я пойму, что ничего не изменится.
– И что тогда?
Я не ответила.
– Тань, что тогда?
– Там увидим.
Неделя.
Понедельник — Гена сварил пельмени. Во вторник — заказал пиццу. В среду — снова пельмени. В четверг — сосиски. В пятницу — позвонил дочери, попросил привезти еду. Алина привезла — и осталась ночевать.
– Мам, что у вас происходит?
Я рассказала. Ей — рассказала. Она взрослая, имеет право знать.
Алина слушала. Потом сказала:
– Мам, он правда так сказал? Функция?
– Да.
– Это... это ужасно.
– Я знаю.
– И что ты будешь делать?
– Пока — жду. Смотрю, изменится ли что-то.
– Не изменится.
– Почему ты так думаешь?
– Потому что я двадцать два года наблюдала. Ты — на кухне, папа — на диване. Всегда. Я думала — так и должно быть. А потом стала жить с Максимом — и поняла: не должно.
– Максим готовит?
– Готовит. Не каждый день, но готовит. И посуду моет. И в магазин ходит. Без напоминаний.
Я молчала.
– Мам, папа — хороший человек. Но в этом... в этом он — из прошлого века. И он не изменится. Потому что не хочет.
– Может, захочет?
– Захотел бы — уже бы изменился. За двадцать четыре года.
В субботу — Гена пришёл ко мне в комнату. Я спала в дочкиной — всю неделю.
– Тань, хватит.
– Чего — хватит?
– Этого цирка. Неделя прошла. Ты доказала, что я без тебя не справляюсь. Поняла — молодец. Теперь давай как раньше.
Как раньше. Функцией.
– Гена. Что ты понял за эту неделю?
– Что готовить — сложно. И что ты — молодец. Серьёзно. Я это ценю.
– Ценишь?
– Да.
– А делать — будешь?
Он замялся.
– Ну... иногда. Когда ты совсем устанешь.
– Иногда — это сколько?
– Ну... раз в месяц?
Раз в месяц. Тридцать один день я готовлю — один день он.
– Нет, – сказала я.
– Что — нет?
– Мне этого мало. Я хочу пополам.
– Пополам?!
– Да. Три дня ты, три дня я, один день — заказываем.
Он рассмеялся.
– Тань, ты шутишь?
– Нет.
– Я не буду готовить три дня в неделю! Это нереально!
– Почему?
– Потому что я мужчина! Потому что я работаю! Потому что это не моё дело!
Я встала.
– Гена. Ты только что всё сказал.
– Что — сказал?
– Что это — не твоё дело. Что я должна. Что так и будет. Ты не хочешь меняться. Вообще.
– Тань...
– Ты ждал, что я поиграю в эту игру — и вернусь. Как миленькая. Потому что — женщина. Потому что — должна.
– Ну а что ты хотела?!
Я подошла к шкафу. Открыла.
– Тань, ты что делаешь?
Достала чемодан. Тот, с которым ездим в отпуск.
– Тань!
Начала складывать вещи. Молча. Аккуратно.
– Тань, ты что — уходишь?!
Я не ответила.
– Из-за готовки?! Из-за борща?!
Я остановилась. Посмотрела на него.
– Не из-за борща, Гена. Из-за того, что я для тебя — функция. Не жена. Не человек. Функция. Которая готовит, убирает, стирает. И молчит.
– Я так не думаю!
– Ты сам сказал.
– Это было... это было в сердцах!
– Нет. Это было правдой. Твоей правдой. Которую ты двадцать четыре года скрывал. А теперь — сказал.
Я застегнула чемодан.
– Двадцать четыре года, Гена. Восемь тысяч семьсот шестьдесят дней. Две тысячи четыреста девяносто шесть борщей — я и это посчитала, два раза в неделю. Ноль дней, когда ты приготовил сам. Ноль.
Он стоял. Смотрел на меня.
– Тань, не надо. Давай поговорим.
– Мы поговорили. Неделю назад. Ты сказал — «функция». Я услышала.
– Я извиняюсь!
– Поздно.
– Тань!
Я взяла чемодан. Сумку. Вышла в коридор.
– Куда ты пойдёшь?!
– К Алине. Пока.
– А потом?!
– Не знаю. Разберусь.
Открыла дверь.
– Тань! – Он схватил меня за руку. – Не уходи. Пожалуйста. Я... я буду готовить. Честно. Буду учиться.
Я посмотрела на него.
Сорок восемь лет. Двадцать четыре года вместе. Седина на висках, морщины у глаз. Муж. Отец моей дочери.
И — функция. Я для него — функция.
– Поздно, Гена, – сказала я. – Ты мог это сказать неделю назад. Когда я просила выходной. Мог сказать — «давай я приготовлю». Или — «давай закажем». Или — «ты устала, отдохни».
– Я не подумал...
– Вот именно. Не подумал. Двадцать четыре года — не думал. А когда я попросила — назвал функцией.
Я высвободила руку.
– Вместе с борщами — ухожу и я.
Вышла.
Дверь закрылась.
Я стояла на лестничной площадке. Чемодан в руке. Слёзы на глазах.
Двадцать четыре года.
Закончились.
Прошёл месяц.
Живу у Алины. Она с Максимом — не против. Говорят — живи сколько надо.
Гена звонит каждый день. То злится — «ты разрушила семью». То просит — «вернись, я изменюсь». То молчит в трубку — и сбрасывает.
Вчера сказал:
– Ты из мухи слона сделала. Одна фраза — и всё? Двадцать четыре года — коту под хвост?
Одна фраза. Он до сих пор думает — одна фраза.
Не понимает, что фраза — это конец. А начало — двадцать четыре года назад. Когда я первый раз приготовила ужин — и он не сказал «спасибо». Когда я первый раз попросила помочь — и он сказал «это женское дело». Когда я первый раз устала — и он не заметил.
Двадцать четыре года. Восемь тысяч семьсот шестьдесят дней.
Он думает — одна фраза.
А это — жизнь.
Света говорит — правильно ушла.
Алина говорит — правильно ушла.
Максим — зять — говорит: «Тёща, вы — молодец. Я бы раньше сбежал».
А соседки шепчутся. Мне Алина рассказала — встретила нашу соседку по подъезду.
– Бросила мужа? Из-за борща?
– Не из-за борща...
– Двадцать четыре года — и из-за борща? Вот дура.
Дура. Может быть.
А может — наконец-то поумнела.
Не знаю.
Иногда ночью — плачу. Жалко. Двадцать четыре года — это жизнь. Привычка. Дом. Всё.
И всё — закончилось. Из-за одной фразы? Или из-за двадцати четырёх лет?
Гена говорит — из-за фразы. Соседки говорят — из-за фразы.
Я говорю — из-за всего.
Но кто прав — не знаю.
Правильно я сделала, что ушла?
Или из-за одной фразы разрушила семью?
Вы бы как поступили на моём месте?