Прошлое - Колыма.
Будущее - могила.
Скучно, поэт?
Тоскливо,
Как лагерная зима.
Тоскливо -
Настоящего нет.
Тоскливо -
Беда, поэт!
Эти строки принадлежат донскому писателю Гавриилу Семёновичу Колесникову (1907-1991), автору книг о природе "Судьба степного орла", "Тайны степного леса", "Белая западинка". Но сегодня речь пойдёт о его лагерной прозе, о которой почти никто не знает.
Колесников имел за плечами колоссальный лагерный опыт - семнадцать лет за колючей проволокой. Там писатель похоронил свою молодость, там же осталось и его здоровье. По его собственным словам, он вышел на свободу "с такими потерями, которые немногим предпочтительнее смерти".
В настоящем томе лагерная проза объединена в сборник рассказов под названием "Лихолетье. Колымские записки". Это маленькие шедевры, написанные с убедительной искренностью и доверием к читателю, с надеждой на его понимание и душевный отклик.
Тональность рассказов Колесникова разнообразна. Глубокий трагизм и тонкий лиризм соседствуют в них с откровенным натурализмом и даже грубостью. Где-то читатель будет ошарашен описанием совсем уж пещерной дикости. Некоторые зарисовки барачного быта получились покрепче шаламовских.
Перед нами разворачиваются картины непостижимой действительности. Персонажи Колесникова отрубают себе конечности, едят мыло, вешаются и продают одну часть своего тела за кусок хлеба.
"Ругань и истязания на следствии, завшивленная скученность около тюремных параш, густые замесы всего порядочного с патологическим человеческим отребьем на этапах, в лагерях, в забоях, а главное – голод, голод и ещё раз голод, который день за днём, месяц за месяцем, год за годом сначала точил, потом разваливал и, наконец, истирал в порошок даже самые алмазные души".
Открываю рассказ "Сильнее боли". Здоровенный псковский мужик крадёт на производстве детонатор, закладывает себе в обувь и самостоятельно подрывает его. Другой мужик сознательно и хладнокровно отрубает себе топором левую кисть. Участник гражданской войны в Испании, храбрый Илья Сыромятин намеренно отмораживает свою руку и не издаёт ни звука, когда в больнице ему откусывают чёрные омертвелые пальцы.
Совсем юный парень Васёк приходит в амбулаторию:
"Врач раздвинул ему ягодицы. Вывалившийся конец прямой кишки расслоился и чем-то напоминал сморщенный и пожухлый комочек капусты. Врач мыл руки, а мне было приказано проспринцевать Ваську раствором марганцовки. – Блатные изувечили и заразили мальчишку, – сказал врач, – и вряд ли что-нибудь способно спасти его".
Такова цена, которую заключённые готовы были платить, чтобы избежать работы в золотом забое. "Труд есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства". Эта лживая фраза висела над воротами бесчисленных лагерей, опутавших страну. На самом же деле труд в лагерях являлся ни чем иным, как разновидностью казни.
Эту мысль писатель развивает в небольшом рассказе "Апофеоз бессмыслия". Он рассуждает так. С октября по май заключённые вскрывают торф, подготавливая площадь для летнего промывочного сезона. Двести десять дней - двести десять трупов. Весной выжившие отправляются в забой мыть пески, а вместо них приезжают два экскаватора и справляются с тем же объёмом работы за два дня.
"Значит, не труд наш был нужен. Наш труд – это совершенная бессмыслица. Но тогда что же? Тогда остаётся только одно: 210 трупов, остаётся методическое умерщвление, остаётся смертная казнь трудом. Бессмысленное, казалось бы, расточение труда сотен людей становится холодно рассчитанным осмысленным злодейством".
Лишено было всякого смысла держать истощённых людей в золотых забоях по семнадцать часов на пятидесятиградусном морозе, ибо в какой-то момент они "засыпали… часто, чтобы вообще не проснуться". Никакое "государственное строительство" не может служить оправданием подобным человеческим жертвоприношениям. Глубоко аморально искать положительный смысл в чужих страданиях.
Дёшево, очень дёшево стоила жизнь человеческая в том мире, который описывает Колесников.
В рассказе "Постижение народной мудрости" читаю о том, как заключённые строят избу для начальника лагеря, но сами живут в палатках. Каждое утро они отдирают от брезента свои примерзшие головы. Однажды кто-то видит, как грузовик подвозит комплект тёплых одеял. Приходит прораб и "на изысканном техническом языке" говорит: "Этим теплоизоляционным материалом обобьёте стены и потолки".
С преступным миром у Колесникова были особые счёты. Блатных он ненавидел и считал, что их надо держать в клетке, как диких зверей. Эти чрезвычайно вредоносные существа отрицали не столько лагерный режим, сколько общечеловеческую мораль. Тесное соседство с ними представляло серьёзную опасность для жизни и здоровья. Они были не просто жестоки, они были первобытно жестоки.
Урки глубоко презирали политических заключённых, обзывали их Солидолами Макаронычами. Для блатного беспомощный и напуганный "фраер" - законная добыча. Фраер для того и создан, чтобы его грабить. Часто фраеров убивали, иногда делая это весьма изобретательными способами. Криминальной фантазии уголовникам было не занимать.
"Бесы", - пожалуй, самый жесткий рассказ сборника. Блатные здесь изображены во всей красе. Я не буду описывать, что они делали с собакой, - догадайтесь сами. Как писал Шаламов, это совсем, совсем другое, нечеловеческое... Только одна деталь. У одноглазого урки, ожидающего своей очереди, отвисла толстая губа, и "ручеек слюны прорыл в грязи его подбородка чистую полосу". Вот в этом ручейке, мне кажется, автор выразил весь ужас человеческой жизни.
Сильнейшее впечатление произвёл на меня рассказ "Палкин и Багорский". В нём показано как лагерь поганит человеческую душу, поднимая на поверхность самые худшие свойства нашей природы: ненависть, жестокость, зависть и мстительность. Какой же всё-таки омерзительной клоакой были эти лагеря!
Лагерная проза Колесникова сурова и бескомпромиссна. Писатель далёк от идеи благотворного влияния физических страданий на человеческий характер. Лагерь - это не школа нравственности и уж тем более не "школа труда", лагерь - это школа разврата и унижений, через которую никто не должен проходить.
Колесников ничего и никому не хочет прощать:
"Я хочу правды, только правды, одной правды и ещё раз правды.
Но я не сторонний наблюдатель, не Равнодушный к добру и злу.
Я сам участник событий, я сам лицо страдательное.
И я не могу и не хочу скрывать своей ненависти. Я не могу, потому что это мой долг перед памятью тех, кто не дожил. Кто не дожил!
Я и сам сгорю, наверное, в пламени ненависти к тем, кто их убил.
Пламя ненависти! Это очень громко и пышно. Но что поделаешь? На Земле нет слова, которое в полной мере способно выразить наше отношение к убийцам.
И пусть его никогда не будет. Мы умрем. А за нами придут люди, которым не нужно будет ненавидеть.
Какие они счастливые, эти люди будущего..."
Многое сближает Колесникова с Шаламовым. Оба родились в 1907 году. Шаламов свой первый лагерный срок получил за распространение «завещания Ленина». Колесников считал себя «истинным ленинцем». И тот и другой оценивали лагерный опыт как отрицательный и питали непримиримую ненависть к преступному миру. Оба были поэтами.
Шаламов, как известно, разработал целую теорию лагерной прозы, постулирующую принципиальный отказ от "литературности", психологизма, "развития характера" и тому подобного. Его персонажи - это люди без биографии. Писатель не заглядывает в их внутренний мир, ограничиваясь описанием их действий. Он намеренно лишает их индивидуальности, чтобы подчеркнуть антигуманную сущность лагеря.
Колесников же, напротив, стремится разглядеть личность даже в самом последнем доходяге, облизывающем миски в столовой, пытается запомнить какую-нибудь характерную особенность человека, выделяющую его из общей арестантской массы, чтобы спасти его от забвения. В этом смысле проза Колесникова "человечнее" шаламовской, если можно так выразиться, она чуть теплее, чуть мягче.
Но это не делает её менее выразительной. Сочетание человечности и жесткого натурализма приводит к неожиданному художественному эффекту. "Лихолетье" Колесникова уж точно не слабее "Колымских рассказов".
"За эти годы я делил судьбу всех: как и всех, меня жестоко и напрасно били; я испытал муки полярной стужи и ужасы ледяных изоляторов. Как и все, я голодал, терял сознание на шестнадцатом часу работы, валялся в стационарах с отекшими, как бревна, ногами, с цинготным поносом – это очень страшно: не останавливается кирпично-красная слизь. Господи! Как тяжело и некрасиво уходила от меня жизнь. Как и все, я собственной кровью мыл это проклятое золото. Я знаю теперь, почему оно так дорого. Я измерил его ценою своего труда, и какого труда!"
Автор: Дмитрий Гребенюк.
Ставьте лайки и подписывайтесь на канал!
Читайте также мои обзоры: