Прохор ушел к Соне, а Глашу начали все, кому не лень, жалеть. От этого становилось еще невыносимее и обиднее. Даже мать родная и сестры приходили, причитали, на что Глафира даже прикрикнула на них:
- Сами разберемся. Хорошо всё со мной, в петлю лезть не собираюсь, и не надо меня жалеть!
Но через две недели мать её вновь прибежала с жалостливыми причитаниями, забыв о просьбе дочери. И повод был - Прохор и Соня уехали, покинув село. Вроде как на заработки, но думалось Глаше и свёкрам, что стыдно им было перед людьми.
***
Глаше было нелегко пережить зиму, а еще хуже было от тоски, которая её съедала. Но потом наступила весна, в их селе наконец началась коллективизация, которую Ивановы приветствовали, и Глаша вместе со свёкрами ожидали того дня, когда они всей семьей вступят в новую организацию, обещающую светлое будущее.
И вот тогда же весной пришли ей перевод и письмо. Прохор прислал восемьдесят рублей, написав послание, что они с Соней подались на Дальний Восток и работают в порту. И что он будет теперь регулярно деньги присылать.
Глаша не стала ничего ему в ответ писать, но весточку Прохору отправила его мать, и в ней она в очередной раз обрушила на своего сына и свою беспутную невестку Соню весь свой гнев. А Глаша тем временем твердо решила развестись с мужем.
Развод стал для Глафиры долгой, унизительной процедурой. Прохор не приехал и всё решалось через заявления, через сельсовет и свидетелей. Председатель Степан Игнатьевич смотрел на Глашу с нескрываемой жалостью.
- Понимаю, Глафира, обиду твою и желание развестись. Но по закону он тоже должен заявление подать.
- Игнатьич, ну ты знаешь, далеко он и не приедет в скором времени. Думаю, ему все равно - будет развод, или нет.
- Ну а ты зачем развода хочешь? Тебе какой прок?
- А может, я второй раз замуж выйти захочу, - насмешливо она посмотрела на председателя. - В конце концов, почему ему можно с другой бабой жить, а мне нет?
- Тогда в суд поезжай. Но это дольше будет.
***
Она и занялась разводом, а в то же время свёкор начал сильно болеть. Подкосили его и арест младшего сына, и развал семьи старшего сына, и предательство младшей невестки. Он стал много сидеть на завалинке, глядя в одну точку, а потом появилась боль в желудке. И с каждым днем она усиливалась. Однажды вечером, когда Глаша поила его отваром, что взяла у травницы, он взял её руку и тихо сказал:
- В сельсовет завтра пойдем, дочка.
- Папа, зачем?
- Дом этот на тебя запишем. Случись что с нами, так только ты тут хозяйкой будешь, да Анечка.
- Вы что такое говорите? - она испугалась. - Неужто помирать собрались? Вы это бросьте! Вы же молодой еще, вам даже шестидесяти нет.
- А хворям наплевать, молод или стар. Я был у врача и знаю, что говорю. Слухай меня, дочка, слухай и не перебивай, - тут он скривился от боли и схватился за живот. - Анютка внучка моя первая и единственная, без крыши над головой ни в жисть не останется, так же, как и ты. О будущем я думаю. Вернется вот так Прошка, не сладится у них с Сонькой, и куда тебе идти? К матери, где все друг у друга на головах? Нет уж, пусть Прошка угол себе ищет, раз виновен в развале семьи.
Она пыталась отказаться, говорила, что неловко, что, может, Ефим вернётся и против будет, но Тимофей Григорьевич лишь головой покачал
- У Фимки свой дом имеется. И сомневаюсь я, что жить там будет - пропащая он голова, на месте не сидится. Опять за какую-нибудь работку хвататься будет.
Они пошли в сельсовет вместе. Степан Игнатьевич, выслушав Трофима, кивнул:
- Дело твоё, Трофим Григорьевич. Коли хочешь, чтобы этот дом в сельском совете за Глафирой и внучкой твоей числился, так тому и быть.
- Да, так и хочу. Мы с Марьей хотим, - поправился он.
***
Вот так Глаша оказалась в этом доме как за каменной стеной под защитой свёкров. Она знала: что бы не случилось - а жильем она обеспечена, и дочь её тоже. А Прошка... Она не знала, как Прошка себе поведет, коли узнает, что дома у него теперь нет, но ей это уже было и не интересно.
Тимофей Григорьевич по здоровью в колхоз не был принят, совсем худо с ним стало. А вот Марья Васильевна и Глафира работали в этой организации. И забот и хлопот у них хватало.
Так и жили потихоньку, и уж те, кто впервые приезжал в село и знакомился с Ивановыми, считали, что Глафира - дочь Марьи Васильевны и Тимофея Григорьевича, такое тепло было меж ними.
****
Через два года в селе появился Андрей, столяр-плотник, присланный из райцентра помогать с ремонтом в колхозной конторе и школе. Вдовец в свои тридцать пять лет, он сразу обратил внимание на Глафиру, тем более, что поселился по-соседству.
Знакомство их началось с Анечки. Любознательная девчушка подбегала к нему на берегу, когда он ловил рыбу. Было понятно, что Анечке не хватает отца, она очень скучала по Прохору, плакала первое время, а теперь вот к Андрею потянулась. Всё просила научить её рыбу ловить, а потом бегала к нему во двор, когда узнала, что он может фигурки разные из дерева вырезать. Вот так и Глафира через дочку с ним сблизилась, а потом они поняли, что тянет их друг к другу.
Они начали встречаться тайно. Не из страха, а из какого-то стыда, будто она, живя в доме свёкров, не имела права на женское счастье. Прогуливались за околицей или у речки, когда стемнеет.
Но Марья Васильевна всё подмечала. Однажды, когда Глаша мыла пол, свекровь сказала, будто бы в задумчивости.
- Хороший мужик, этот Андрей. С руками золотыми, с головой светлой. Хорошим мужем был бы.
- Мама, вы чего? - Глаша выпрямилась, не выпуская тряпку из рук.
- А чего? Прошке, значица, можно с другой бабой жить, бессовестному, а тебе женскую молодость губить, что ли? Ты красивая у нас, Глаша. Тебе двадцать девять лет, а выглядишь, как девчонка. Причесываться бы тебе только покрасивше, да платье новое справить, и глаз будет не оторвать.
- Вы что меня сватаете то? Вы свекровью мне приходитесь, али забыли?
- Забыла, - беспечно махнула рукой Марья Васильевна. - Давно уж дочкой нам стала, а по-родительски мы с отцом счастья тебе желаем. Ты не думай, дочка, что против мы будем. Ежели сойдетесь, только порадуемся.
Ничего не ответила Глаша, только подошла к свекрови и крепко её обняла, заплакав.
***
В конце того года умер Трофим. Андрей взял хлопоты по похоронам на себя, поддерживал Глашу и Марью Васильевну. Прохору, конечно, написали, но пока дойдет письмо...
Марьяна Васильевна после похорон словно потеряла важную опору, плакала много и сдала сильно. И только благодаря Андрею, Глаше и внучке Анютке держалась. Глаша постепенно переходила в дом Андрея - то ночевать оставалась, то уже и по вечерам там была, пока не случилось страшное - загорелся дом, что был справа от Андрея, и пламя перекинулось на ту избу, где он жил. Благо в доме никого не было. Люди тушили пожар, заливали водой дом Глаши, чтобы огонь и его не спалил. А как пожар утих, так и поняли, что жить Андрею в той избе нельзя.
- Пойду к Игнатьичу, пусть угол мне ищет, - мрачно произнес Андрей.
- А чем тебе наш угол плох? - спросила вдруг Марья Васильевна. - Давай, обустраивайся.
- Вы чего? - глаза его округлились. - Это ж дом вашего сына, а ежели он вернется?
- Ежели вернется, вон есть другой дом, бабки его, пусть там с Фимкой беспутным живут, когда он вернется, и сами разбираются. Но думается мне, что не вернется Проша сюда. Да и дом этот теперь Глашин, такова наша с покойным Трофимом Григорьевичем воля.
- Тем более в примаки к женщине не пойду.
- А у тебя выбор есть? - сурово спросила Глаша. - Или гордости выше крыши, что готов по углам чужим мыкаться, в то время, когда у нас дом мужской руки просит?
- Тогда это, Глаш... Не в бесстыдстве же нам жить. Может, замуж за меня пойдешь?
Глаша расхохоталась, хотя обстановка далеко была не смешной - они стояли у пепелища и Андрей звал её замуж, а свекровь стояла рядом и грозно смотрела на Глашу, предупреждая взглядом, чтобы та не отказывалась. Это было всё абсурдно!
****
Ефим вернулся в 1938 году. Сунулся к матери, и узнал, что произошло, покуда его не было. Понял он, что очень многое изменилось - и Соня уж не его жена, и брат ему больше не брат, как он решил. И дом отцовский теперь чужой бабе принадлежит, а мать ей в рот заглядывает, да дочкой называет. Но все же не мог он не поблагодарить Андрея и Глафиру за то, что за домом его приглядывали, протапливали его зимой, а летом проветривали. Вот туда он и пошел.
Жить как все он и раньше толком не умел, а после лагеря и вовсе разучился. Брался за любую подённую работу, но деньги пропивал тут же в компании таких же отщепенцев. Водил к себе женщин - вдовушек, заезжих торговок, а однажды даже цыганку привел, которая его еще и обворовала, хотя и ранее там тащить было нечего, но она нашла.
Мать он навещал редко, а Глашу и Андрея сторонился. Смотрел на них исподлобья, все еще сокрушаясь, что в его родительском доме теперь не только баба чужая, пусть и мать его племянницы, но и мужик чужой живет. Но смирился, так как то была воля родителей, и к тому же мать его в Глаше нуждалась. И кто как не Глаша за отцом его ходила, пока он в лагере был, а Прошка с Сонькой в "бегах"?
****
А потом началась Великая Отечественная война. Марья Васильевна и Глафира с Анечкой проводили на фронт Андрея, а в сентябре и Ефима призвали на службу. Остались они ждать и молиться, выживая в столь страшное и суровое время, поддерживая друг друга.
Знали они и о том, что Прохор воевать пошел. Вообще, Глаша была всегда в курсе его жизни - и что у них с Соней в 1938 году сын Никитка родился, и что комнату им дали на Дальнем Востоке от работы, и что развод Соня с Ефимом всё же оформила и они с Прошей поженились.
И денег Прохор присылал на дочь, а потом писал им письма с фронта. Как и весточки от Ефима для Марьи Васильевны - они были оттушиной. Но вдруг письма перестали приходить, а осенью 1942 года на их пороге появилась Соня...
Глаша, услышав стук, открыла дверь и замерла, увидев её.
- Здравствуй, Глаша, разрешишь войти? - она подтолкнула вперед мальчонку лет четырех. - Вот, Никитка мой. Внучок Марьи Васильевны.
- Здравствуй, - ответила Глафира, стараясь подавить в себе изумление. - Ну что же, раз приехала, то проходи, не стой на пороге.
Марья Васильевна была удивлена приезду Сони, но держалась с ней холодно, а вот внука сразу в оборот взяла - и покормила, и волосенки его кудрявые приглаживала, и все вопросы ему задавала. А потом всё же задала вопрос Соне напрямую, потому что чувствовала - невестке есть что сказать, вон, сидит и мнется, глаза прячет, да слезинки нет-нет утирает.
- А чего же ты приехала, Соня? Неужто для того, чтобы внука мне показать? Раньше отчего не привезли?
- Я насовсем вернулась, Марья Васильевна, - голос молодой женщины дрожал. - Похоронка на Прошу пришла. Погиб под Сталинградом. Вдова я теперь...
Марья Васильевна закричала истошно, а потом опустилась на лавку и рыдала. Глаша её едва успокоила, но потом женщина еще долго сидела не шевелясь, глядя в одну точку. Потом поднялась и, не сказав ни слова, ушла в свою комнату. С того дня она стала угасать. Перестала есть, почти не спала, просто сидела у окна.
А потом сердечные приступы и два инфаркта один за другим. Уж побоялись Соня и Глаша говорить ей о том, что и на Ефима похоронка пришла, спрятали её подальше от глаз свекрови.
И всё время, что она болела и лежала, Соня и Глаша жили в одном доме. Какой бы не была ненависть Глафиры к Соне раньше, сейчас от неё и следа не осталось. У неё есть Андрей, и даст Бог, вернется он живым. А Глаше в то время поддержка была нужна - пока она на работе в колхозе, Соня на хозяйстве оставалась, да за Марьей Васильевной приглядывала. Только вот недолго она после страшного известия прожила. А уж когда не стало свекрови, то Соня с ребёнком поселилась в пустующем доме Ефима.
ЭПИЛОГ
Андрей вернулся через полгода после Победы. К тому времени Анютка училась уже в педагогическом, уехав в город, а Глаша осталась одна в пустой избе.
С Соней они не общались толком, если только на работе в поле или на ферме. Не о чем им было говорить.
Но Глаша никогда не была против, чтобы Аня общалась с младшим братом. Как не крути - одна кровь, один отец.
У Андрея и Глаши детей больше не было, не родила больше и Соня, хотя сошлась с шофером Николаем Данилиным, фронтовиком и вдовцом с двумя детьми. Вот этих детей она и воспитывала. А в селе еще долго говорили о том, что было у Ивановых два сына, было у них два дома. Но не осталось никого из сыновей, а дома по воле судьбы перешли в чужие руки. В руки невесток. Только одну любили и уважали, а другую за глаза осуждали, ведь много лет люди еще помнили, отчего распались две семьи.
Эта же история была поведана младшей внучкой Глафиры.
Спасибо за прочтение. Другие рассказы можно найти по ссылкам ниже: