Если вы читаете это, значит, я всё еще существую. Пока что. У меня осталось не так много времени, прежде чем память — моя и ваша — окончательно даст сбой. Знаете это чувство, когда заходишь в комнату и забываешь, зачем пришел? Обычно мы списываем это на усталость. Но что, если причина в том, что комната просто... передумала вас принимать?
Я пишу это не для того, чтобы напугать. Мне нужно зафиксировать события последних недель, пока детали не выцвели, как старые снимки на солнце. Все началось с наследства моего дяди Аркадия, человека, которого в нашей семье называли «странным», а потом и вовсе перестали упоминать. Теперь я понимаю, почему. Он не просто сошел с ума в своем заброшенном доме в Красном Яру. Он что-то нашел. Или, вернее, это что-то нашло его. То, что я обнаружил в его подвале, не поддается логике, но оно абсолютно реально. Оно пахнет пылью и озоном, оно звучит как белый шум между радиостанциями, и оно прямо сейчас стоит за моей дверью, ожидая, когда я допишу последнее слово.
Часть 1. Голоса из промежутков и исчезающая тень
Красный Яр встретил меня тишиной, которая бывает только в местах, откуда жизнь ушла давно и окончательно. Дорога до деревни заняла почти семь часов — мой старый «Логан» натужно кряхтел на ухабах, словно предупреждая: «Не надо, вернись». Но я не слушал. Впереди маячил дом дяди Аркадия, о котором я не вспоминал лет пятнадцать. В семейных преданиях он остался как «тот самый родственник с кассетами». Дядя был профессиональным звукоинженером, работавшим на советском радио, но в девяностых он внезапно бросил всё, продал квартиру в Питере и уехал в эту глушь.
Дом стоял на самом краю обрыва, заросший крапивой и серым лишайником. Это была тяжелая пятистенка, потемневшая от дождей, с узкими окнами, похожими на прищуренные глаза. Внутри пахло старой бумагой, остывшей печью и чем-то неуловимым, металлическим — запахом озона после грозы. Но здесь грозы не было. Я зажег фонарик. Свет выхватил из темноты прихожую, заваленную коробками. На каждой — аккуратные надписи: «Лес, июль 1998», «Ветер на чердаке», «Стук под полом». Дядя записывал звуки. Тысячи часов бессмысленных, на первый взгляд, шумов.
Поднявшись на второй этаж, я нашел его святая святых — кабинет. В центре комнаты стоял массивный стол, а на нем — «Ревокс», катушечный монстр весом в двадцать килограммов. Он выглядел так, будто дядя только что вышел покурить. На аппарате лежала открытая тетрадь. Записи в ней обрывались резко, почерк к концу становился почти неразличимым.
«14 сентября. Они приходят за тишиной. Если пространство не заполнено звуком, Оно начинает заполнять его Собой. Я слышу, как Оно стирает углы в гостиной. Сначала исчезает деталь, потом звук, потом — ты сам. Если ты слышишь это, Миша, не выключай запись №74».
Я вздрогнул. Мое имя. Дядя знал, что я приду? Я посмотрел на полки. Кассета №74 лежала на самом видном месте. В коробке была не обычная пленка, а странная, отливающая фиолетовым лента. Когда я потянулся к ней, внизу, на кухне, что-то упало. Звонкий звук разбитого стекла. Я замер, прислушиваясь. Сердце колотилось в горле. В доме никого не должно было быть. Деревня вымерла. Но из глубины коридора донесся голос. Тихий, хриплый, до боли знакомый.
— Миша, принеси ведро, я опять банку с молоком опрокинула.
Это был голос моей матери. Она умерла десять лет назад. Я стоял, не в силах пошевелиться, а голос повторил просьбу, и в нем слышалось раздражение, столь характерное для мамы в те моменты, когда она была расстроена. Я просидел в кабинете до самого рассвета, сжимая в руках тяжелую бронзовую статуэтку. Голос матери больше не звучал, но дом продолжал жить своей жизнью. Я слышал, как в пустых комнатах кто-то ходит, как скрипят половицы под тяжестью невидимых шагов. Иногда доносился звук, похожий на шелест сотен крыльев, бьющихся о стекло. Утром страх немного отступил, сменившись каким-то тупым, исследовательским азартом. Я был человеком рациональным. Галлюцинации? Возможно. Но голос... он был слишком реальным.
Я решил выйти на улицу. Солнце слепило глаза, заливая Красный Яр ярким, беспощадным светом. Я направился к дому Егорыча — единственного соседа. Старик колол дрова. Когда он увидел меня, он замер. Его топор так и остался вонзенным в чурку.
— Ты... Аркашкин? — Егорыч смотрел на меня с глубоким сочувствием.
— Племянник его, Михаил. Я вчера заезжал, Егорыч, помните?
Старик медленно покачал головой.
— Вчера никто не заезжал, паря. И машина твоя... где она?
Я обернулся к обочине. Дорога была пуста. Лишь высокая трава колыхалась на ветру, и не было даже следов протекторов. Машина исчезла.
— Она была тут! — закричал я. — Синяя, с багажником на крыше!
— Нету её, — отрезал Егорыч. — И тебя, видать, скоро не будет. Посмотри-ка вниз, милок.
Я опустил глаза. Солнце стояло высоко, тени от забора были короткими и четкими. Егорыч отбрасывал длинную тень. Но под моими ногами было чисто. Моё тело не преграждало путь свету. Я стоял на земле, чувствовал её подошвами кроссовок, но для солнца меня не существовало. Я был прозрачен для мира.
Главы:
Часть 1. Голоса из промежутков и исчезающая тень
Часть 2. Анатомия исчезновения и Гость с осциллографом
Часть 3. Картотека забытых имен и Протокол №75
Часть 4. Геометрия небытия и Горькая правда реки
Часть 5. Последний сигнал и Великая перезагрузка