Часть 1. Шелест страниц и скрежет усталого металла
Воздух в хранилище редких книг всегда имел привкус ванили и тлена. Ольга любила этот запах, он напоминал ей о вечности, о мыслях, застывших в бумаге сотни лет назад. Но сегодня величественная тишина научного зала нарушалась натужным гудением системного блока, стоявшего под её столом. Серый, пыльный ящик, ровесник первых полетов на Марс в фантастических романах прошлого века, издавал звуки умирающего зверя.
Ольга нажала на кнопку сохранения. Экран мигнул, пошел рябью и застыл. Курсор мыши превратился в песочные часы, которые не пересыпались, а словно издевательски замерли.
— Ну же, миленький, еще две страницы, — прошептала она, касаясь пальцами прохладного монитора.
Диссертация о влиянии фольклора на современную драматургию писалась уже третий год. Текст рождался в муках, но не творческих, а технических. Каждая таблица, каждая сноска становились подвигом. Ольга мечтала о серебристом, тонком ноутбуке, который видела в витрине магазина электроники на проспекте Мира. Он казался ей порталом в новую жизнь, где файлы открываются мгновенно, а батарея держит заряд дольше, чем длится библиотечный перерыв.
Телефон на столе ожил, вибрируя и смещаясь к краю стопки формуляров. На экране высветилось: «Семён».
— Да, — ответила Ольга, прижимая трубку плечом к уху и пытаясь реанимировать зависший Word.
— Оля, это фурор! — голос мужа, бархатный баритон, отработанный годами сценической речи, звучал необычайно звонко. — Режиссер утвердил премию. Полный объем. Даже больше, чем мы рассчитывали.
У Ольги перехватило дыхание. Она выпрямилась, забыв про капризный компьютер.
— Сёма, правда? Это значит…
— Это значит, что завтра мы идем за твоим «серебряным другом». Я обещал — я делаю. Ты же знаешь, Семён Вольский слов на ветер не бросает. Хватит тебе мучиться с этим старьем. Ты у меня без пяти минут кандидат наук, тебе нужен инструмент, достойный твоего интеллекта.
Радость была не просто эмоцией, она ощущалась физически — теплом, разливающимся в груди. Ольга представила, как вечером они сядут ужинать, и не нужно будет пересчитывать бюджет до копейки, выкраивая на технику. Семён, при всех его актерских странностях и периодическом безденежье, умел быть широким.
— Спасибо, — тихо сказала она. — Ты даже не представляешь, как вовремя. Он опять завис. Я боюсь, что однажды он просто не включится.
— Забудь. Завтра все изменится. Люблю тебя, мой книжный червь. Бегу на репетицию.
Связь прервалась. Ольга посмотрела на старый монитор с неожиданной жалостью. Его время ушло. Завтра начнется новая эра. Она и не подозревала, что эра благополучия окажется куда короче, чем жизнь библиотечного формуляра.
Часть 2. Грим смывается, маски прирастают
Гримерка театра пахла пудрой, потом и дешевым лаком для волос. Семён сидел перед зеркалом, стирая ватным диском жирный слой грима. В зеркале отражалось лицо уставшего человека средних лет, который только что играл полководца, вершащего судьбы империй. В реальности же Семён Вольский вершил только судьбу своего кошелька, и то не всегда удачно.
Дверь распахнулась без стука. В проеме стояла Людмила Георгиевна. Она никогда не стучала, считая, что двери созданы лишь для того, чтобы их открывать ногой, если руки заняты. Сегодня руки у нее были свободны, но вид она имела боевой. На ней было пальто цвета переспелой вишни и шляпка, которая помнила еще Брежнева, но держалась с достоинством английской королевы.
— Мама? — Семён дернулся, размазав остатки тонального крема по щеке. — Ты почему не позвонила? Я только со сцены.
— Звонить — это для чужих. К сыну я прихожу, когда нужно, — отрезала она, усаживаясь на единственный свободный стул, предварительно смахнув с него костюм пажа. — Сёма, у нас проблема. Или радость. Смотря как посмотреть.
Семён напрягся. Интонации матери он знал лучше, чем систему Станиславского. Этот тон означал расходы.
— Что случилось? Здоровье? Лекарства?
— Тьфу на тебя, — Людмила Георгиевна картинно отмахнулась. — Здорова я, слава богу, назло врагам. Дело в тете Гале. У нее юбилей через две недели. Шестьдесят лет. Дата круглая, как твоя голова в детстве.
— Поздравляю тетю Галю. Открытку подпишу, — Семён попытался вернуться к зеркалу, но отражение матери за его спиной нависало грозовой тучей.
— Какую открытку, Семён? Ты меня слушаешь или в роли застрял? Галина отмечает в Сочи. Дом отдыха, банкет, все родные собираются. Она зовет меня. И не просто зовет, а ждет! Это моя единственная сестра. Я не видела её три года.
— Ну, поезжай, — осторожно сказал Семён. — Билет на поезд мы тебе… ну, придумаем.
— Поезд? — Людмила Георгиевна фыркнула так, что пудра на столике взлетела облачком. — В моем возрасте трястись в плацкарте двое суток? Мне нужен самолет. И там я не буду жить в курятнике у Гали, у неё и так народу полно. Мне нужен номер в санатории. И подарок. И платье новое, я не поеду в обносках. Я посчитала, Сёма. Мне нужно сто пятьдесят тысяч.
Семён замер. Ватный диск выпал из его пальцев.
— Мама, ты шутишь? Откуда я тебе такие деньги возьму прямо сейчас?
— Не прибедняйся. Я знаю, что вам премию дали за премьеру. Соседка моя, кассирша ваша театральная, сказала.
— Мама! Это деньги Оли! — Семён развернулся на стуле, забыв про усталость. — Я обещал ей ноутбук. Она диссертацию пишет, у неё техника разваливается. Мы полгода копили, премия просто закрыла ту сумму, которой не хватало.
Людмила Георгиевна поджала губы. Глаза её стали колючими, маленькими, как бусины у злой куклы.
— Диссертацию… Ишь ты, ученая. А мать у тебя одна. Галя может и не дожить до следующего юбилея. А ноутбук твой — железяка. Купите потом, через полгодика. Или в кредит возьмите, сейчас все в кредит живут.
— Мы не берем кредиты. И я дал слово.
— Слово он дал… — мать встала, нависая над сидящим сыном. — А кто тебе жизнь дал? Кто тебя, бездаря, в театральный пропихивал? Кто сидел с тобой, когда ты корью болел? Жена твоя перетопчется! У неё работа — книжки пылить, там компьютер не нужен. А я хочу праздники на море провести! Я заслужила, Семён! Не стыдно тебе? Мать на старости лет куска радости лишать ради игрушки для жены?
Семён сжался. Этот прием был запрещенным, но действенным. Чувство вины, взращиваемое годами, поднимало голову. Он смотрел на мать и видел не манипулятора, а старую женщину, которая действительно редко куда-то выезжала. Его воля, обычно крепкая на сцене, в присутствии этой женщины превращалась в кисель.
— Мам, но это предательство. Оля ждет.
— Предательство — это мать забыть! — заявила Людмила Георгиевна, потом резко сменила тон на жалобный. — Сынок, ну прошу. Неужели тебе для мамы жалко? Я ведь всем там расскажу, какой у меня сын успешный, как он матери отдых подарил. Гордиться будешь. А Ольга… ну что Ольга? Она же умная женщина, поймет. Напишет свою работу на бумажке пока. Пушкин вон пером писал и ничего, великим стал.
— Сто пятьдесят… — прошептал Семён обреченно.
— Переводи сейчас, пока я здесь. Иначе у меня давление поднимется, я прямо тут лягу.
Часть 3. Анатомия кухонного предательства
Кухня в квартире Семёна и Ольги была маленькой, но Ольга умудрилась сделать её уютной, несмотря на очевидную нехватку средств на ремонт. Абажур над столом давал мягкий свет, скрывая трещины на потолке. На плите шипело рагу.
Ольга нарезала хлеб, когда услышала, как открылась входная дверь.
— Сёма? Мой руки, все готово! — крикнула она весело.
Семён вошел на кухню, не переодевшись в домашнее. Он остался в уличном свитере, и от него тянуло холодом ноябрьского вечера. Он сел на табурет, не глядя на жену.
Ольга замерла с ножом в руке. Женская интуиция, этот атавизм, доставшийся от пещерных предков, завопила об опасности.
— Что случилось? Театр сгорел? Роль отдали другому?
— Оля… — Семён посмотрел на скатерть, изучая пятно от чая, которого там не было. — Нам нужно поговорить. Насчет завтра.
— Магазин закрылся? — она все еще пыталась шутить, но голос дрогнул.
— Мы не пойдем за ноутбуком.
Ольга аккуратно положила нож на доску. Звук металла о дерево показался оглушительным.
— Почему? Премию не дали? Ты же звонил…
— Дали. Но денег нет.
— Украли? Ты потерял кошелек? Семён, не молчи!
— Я отдал их маме, — выдохнул он, словно прыгнул в ледяную воду. — Ей нужно на море. К сестре на юбилей. У нее билеты, санаторий… Она плакала, Оль. Ну как я мог отказать? Это же юбилей. А ноутбук… ну, твой же еще работает? Потерпим пару месяцев, я займу у ребят, подработку возьму на ёлках…
Рагу на плите начало пригорать, наполняя кухню запахом гари, но никто не двинулся, чтобы выключить газ. Ольга смотрела на мужа, и ей казалось, что она видит незнакомца. Не того героя, которого любила, а рыхлого, напуганного мальчика.
— Ты отдал мои деньги? — спросила она очень тихо. — Деньги, которые мы откладывали с моей зарплаты плюс твоя премия? На прихоть твоей матери?
— Не называй это прихотью! Это здоровье! Это семья! — Семён начал заводиться, защищаясь. Лучшая защита — нападение, так его учили. — Ты можешь хоть раз не быть эгоисткой? У человека праздник! А ты со своей писаниной носишься! Без подарка обойдешься, не сломаешься!
— Эгоисткой? — Ольга медленно обошла стол.
— Да! Мама сказала, что ты поймешь. Она рассчитывала на мое благородство.
— Благородство за чужой счет называется воровством, Семён. Ты украл у меня инструмент. Ты украл у меня мечту. И ты думаешь, я «пойму»?
— Оля, не начинай истерику. Деньги уже у неё. Она завтра утром покупает билеты. Назад дороги нет. Просто смирись. Я куплю тебе этот ноутбук. Потом. После Нового года.
Семён встал, пытаясь обнять жену, погасить конфликт тактильностью, как он делал это всегда. Но Ольга отшатнулась так резко, будто он был заразным.
— Где она сейчас?
— Кто?
— Твоя мать. Где она сейчас?! — голос Ольги не повысился, но в нем зазвенело что-то такое, от чего у Семёна по спине побежали мурашки. Это был не крик, это был звук натягиваемой тетивы.
— Дома, наверное. Собирает вещи. Оля, ты куда?
Ольга сорвала с вешалки пальто. Она не стала переобуваться в сапоги, осталась в кроссовках, в которых ходила дома, потому что полы были холодными.
— Я еду за своим ноутбуком.
— Ты не посмеешь! Не устраивай скандал матери! Оля, стой!
Но хлопнувшая дверь стала ему ответом. Семён постоял секунду в коридоре, хватая ртом воздух, а потом, чертыхаясь, бросился следом. Ему стало страшно. Не за мать, и не за деньги. Ему стало страшно от взгляда жены. Там не было обиды. Там был ледяной, убийственный расчет.
Часть 4. Фурия с калькулятором
Людмила Георгиевна жила в сталинке на другом конце города. Она сидела в гостиной, обложенная каталогами санаториев, и пила чай с конфетами, предвкушая зависть подруг и сестры. Звонок в дверь был настойчивым, длинным, требовательным.
— Кого там нелегкая принесла на ночь глядя? — проворчала она, шаркая к двери.
На пороге стояла Ольга. Без шапки, волосы растрепаны ветром, пальто нараспашку. За ее спиной, запыхавшись, маячил Семён.
— Оля? Ты чего это? — удивилась свекровь, но тут же приняла оборонительную позу. — Если ты пришла клянчить деньги назад, то зря. Я уже броню оплатила онлайн. Все, поезд ушел!
Ольга вошла в квартиру, отодвинув массивную фигуру матери плечом. Она прошла в центр гостиной, не снимая обуви. На паркете остались грязные следы.
— Бронь, говорите? — Ольга улыбнулась. Эта улыбка была страшнее любого звериного оскала. Она была совершенно безумной и одновременно пугающе логичной. — Замечательно. Семён, зайди, закрой дверь.
— Мама, она… — начал Семён, но Ольга резко обернулась к нему.
— Молчать! — это слово прозвучало как удар хлыста. Семён захлопнул рот.
Ольга начала смеяться. Она подошла к серванту, где стоял любимый хрусталь свекрови.
— Знаете, Людмила Георгиевна, я вот тут подумала, пока ехала, — начала Ольга, беря в руки тяжелую вазу. — Я ведь библиотекарь. Я умею считать и каталогизировать. Вы забрали сто пятьдесят тысяч. Это стоимость моего ноутбука. Но еще это стоимость моего терпения.
— Поставь вазу! — взвизгнула свекровь. — Ты пьяная, что ли?
— Я трезвая, как патологоанатом, — Ольга подкинула вазу и поймала её. — Давайте посчитаем. Семён живет в моей квартире, которая досталась мне от бабушки. Десять лет я не беру с него аренду. Рыночная цена — тридцать тысяч в месяц. За десять лет — это… три миллиона шестьсот тысяч.
Она сделала шаг к столу, где лежал телефон свекрови.
— Вы говорите, семья? Отлично. Значит, долги общие. Семён в прошлом году лечил зубы. Пятьдесят тысяч. Из моих накоплений. Вы тогда сказали: «Ну, у жены деньги есть, пусть платит». Два года назад он разбил чужую машину. Сто тысяч. Платила я.
Ольга вдруг заорала, и этот крик был не истерикой жалости, а боевым кличем:
— ВЫ ДУМАЕТЕ, Я БУДУ ТЕРПЕТЬ ВАШУ ЖАДНОСТЬ БЕСКОНЕЧНО?!
Она с размаху опустила вазу на стол. Не разбила, но удар был таким сильным, что чашки подпрыгнули и чай выплеснулся на каталоги с курортами.
— Оля, успокойся! — Семён попытался схватить её за руку.
Ольга вырвалась с неожиданной силой. Она схватила со стола бумаги — распечатки бронирования.
— Хотите на море? Пожалуйста! Но тогда Семён собирает чемоданы прямо сейчас и переезжает к вам. Навсегда. Я меняю замки сегодня же. И подаю на развод и раздел имущества. Машину, которую мы купили в браке, — пополам. А поскольку кредит на мне, а машина на нем… О, я устрою вам такой суд, что вы продадите эту квартиру, чтобы расплатиться с адвокатами!
Людмила Георгиевна схватилась за сердце.
— Ты шантажируешь меня сыном?
— Я не шантажирую. Я выставляю счет! — Ольга ходила по комнате, словно ураган. Она хватала статуэтки, книги, переставляла их, создавая хаос. Её движения были резкими, дерганными, но речь оставалась пугающе четкой.
— Или вы сейчас, сию минуту, возвращаете деньги. Все до копейки. Плюс такси, на котором я приехала. Или ваш сын через час будет ночевать на коврике у вашей двери вместе со своими костюмами, долгами и вашей любовью! Выбирайте! Мне не нужен муж-трус и свекровь-воровка!
Ольга подлетела к Семёну, схватила его за грудки и затрясла.
— Ты слышишь меня, «народный артист»? Ты думал, я проглочу? Ты думал, я буду плакать в подушку? Нет! Я разрушу твой уютный мирок за пять минут! Я вышвырну тебя из жизни так быстро, что ты даже грим смыть не успеешь!
В её глазах горел такой адский огонь решимости, граничащей с безумием, что Семён понял: она не блефует. Она действительно сделает это. Прямо сейчас. Эта тихая библиотекарша превратилась в зверя, готовую сжечь Рим ради справедливости.
Семён повернулся к матери. Его лицо было серым.
— Мама… отдай ей деньги.
— Что? — Людмила Георгиевна опешила. — Сёма, ты позволишь ей так со мной разговаривать?
— Отдай! — заорал Семён, срываясь на фальцет. — Она меня выгонит! Ты не знаешь её! Она сделает! Ты хочешь, чтобы я жил тут с тобой в одной комнате?
Людмила Георгиевна посмотрела на сына, потом на бешеную невестку, которая уже открывала ящик комода, где мать обычно хранила наличность (Ольга знала это, потому что однажды искала там валидол).
— Не смей рыться в моих вещах! — взвыла мать.
— Сама доставай! — крикнула Ольга, захлопывая ящик так, что зеркальце стоявшее на нём упало. — Три минуты! Время пошло! Раз… Два…
Это был чистый террор. Психологическая атака такой мощности, что воля двух эгоистов была сломлена мгновенно. Страх потерять комфорт, страх перед скандалом, который уничтожит их привычную жизнь, оказался сильнее жадности.
Людмила Георгиевна, дрожащими руками, полезла в тайник за вазочкой в серванте. Она достала пачку купюр, которую Семён привез час назад, и швырнула их на стол.
— Подавись! Неблагодарная хамка! Ноги твоей здесь больше не будет!
Ольга мгновенно успокоилась. Истерика выключилась, как свет щелчком выключателя. Она аккуратно, деловито пересчитала деньги.
— Тысячу за такси, — потребовала она ледяным тоном.
Мать, краснея, вытащила из кошелька тысячную купюру.
Ольга сунула деньги в карман, поправила пальто и посмотрела на мужа.
— Ты идешь домой? Или остаешься помогать маме разбирать чемоданы?
Семён, сгорбившись, как побитая собака, побрел к выходу.
Часть 5. Пустой берег и новая архитектура
Магазин электроники сиял холодным неоновым светом. Это было совсем другое место, не похожее на пыльную библиотеку или душную квартиру свекрови. Здесь пахло пластиком и будущим.
Ольга стояла у кассы, наблюдая, как продавец упаковывает серебристую коробку. Семён стоял рядом, держа руки в карманах. Он молчал всю дорогу.
— Оля, — наконец выдавил он. — Ты правда выгнала бы меня?
Ольга приняла пакет с покупкой. Она посмотрела на мужа долгим, изучающим взглядом. В этом взгляде больше не было прежней безоговорочной нежности. Там была оценка.
— Сёма, я пишу диссертацию о драматургии. И я знаю главное правило: если ружье висит на стене, оно должно выстрелить. Никогда не доводи меня до того, чтобы я снимала ружье со стены. Сегодня ты понял, кто в нашей стае вожак. Не забывай этого.
Они вышли на улицу. Шел редкий снег. Телефон Семёна в кармане разрывался от звонков матери, но он не доставал его.
***
В квартире Людмилы Георгиевны царила оглушающая тишина. Купюры исчезли, а вместе с ними исчезли мечты о прогулках по набережной в новом платье. Но самое страшное было не это.
Час назад позвонила Галина.
— Люда, мне Семён написал странное сообщение, — голос сестры был сухим. — Написал, что ты не приедешь, потому что "попыталась присвоить чужие деньги и поссорить его с семьей". Что это значит? Ты что, у сына воруешь?
— Галя, это невестка, она ведьма! Она наплела…
— Какая невестка, Люда? Семён написал. Мой племянник. Знаешь, не приезжай. Мне такие скандалы на юбилее не нужны. И денег не проси взаймы, я уже поняла, что у вас там нечисто.
Гудки в трубке звучали как приговор. Людмила Георгиевна осталась одна, посреди разбросанных каталогов, с полным шкафом старых платьев, которые некому было показать. Она хотела наказать невестку, лишив её подарка, но наказала себя, лишившись уважения единственной сестры и, возможно, сына, который теперь боялся собственной жены больше, чем материнского гнева.
Ольга дома открыла новый ноутбук. Экран вспыхнул приветствием. Она положила пальцы на клавиатуру. Клавиши были мягкими и отзывчивыми. Семён на кухне тихо грел остывшее рагу, стараясь не греметь посудой. Война закончилась. Наступил мир, но это был мир диктатуры, и диктатор сидел за новым серебристым компьютером.
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»