Из серии «Светлые истории»
Зной над Златоморском стоял такой плотный, что его, казалось, можно было резать ножом и намазывать на бутерброд вместо масла. Асфальт на набережной плавился, источая запах гудрона и летней лени. Вениамин, поправив пробковый шлем, прибавил газу. Его старенький, отреставрированный лично им мотороллер «Вятка» небесно-голубого цвета недовольно фыркнул, но послушно набрал скорость, лавируя между разомлевшими от жары туристами.
Вениамин был человеком редкой, почти исчезающей профессии — он работал архитектором кукольных домиков. Не тех фанерных коробок, что штампуют на фабриках, а настоящих миниатюрных особняков с действующим водопроводом, электричеством и крошечной мебелью из красного дерева. Эта работа требовала адского терпения и глаз, как у орла, поэтому летом Вениамин позволял себе расслабиться.
Он пролетал мимо старого рынка, когда краем глаза зацепил буйство красок у обочины. Там, под полосатыми зонтами, восседали три грации местного разлива. Дамы с веерами, по габаритам напоминающие небольшие баржи, торговали дарами южных садов.
Вениамин резко нажал на тормоз.
— СТОП! — скомандовал он сам себе.
Развернув «Вятку», он подкатил к импровизированному прилавку. В воздухе висел густой, одурманивающий аромат: смесь нагретой клубники, укропа и чего-то неуловимо сладкого, от чего во рту мгновенно скапливалась слюна.
— Моё почтение, мадам! — Вениамин заглушил мотор и сдвинул очки на лоб. — И почём нынче опиум для народа?
Центральная дама, представительная брюнетка с родинкой над губой и внушительным декольте, в котором легко мог бы затеряться небольшой спасательный отряд, лениво обмахнулась веером с изображением Эйфелевой башни.
— Ой, вы посмотрите на него, Белла, — протянула она, обращаясь к соседке. — «Опиум»... Молодой человек, то, шо вы видите перед собой, это не опиум. Это чистый ВИТАМИН, помноженный на совесть продавца. Помидоры — «Бычье сердце», по двадцать пять. Огурчики, пупырчатые, как первый восторг — по восемнадцать. А персики...
Она сделала паузу, достойную МХАТа.
— А персики — по тридцать. Но это, я вам скажу, грабёж. Для меня. Потому что продавать такую красоту за эти копейки — это преступление против человечества.
Вениамин скептически прищурился, глядя на гору бархатистых фруктов с пунцовыми бочками.
— А сладкие? — спросил он, протягивая руку. — Или как в прошлый раз у тёти Цили, кислые, как моя жизнь до зарплаты?
Дама всплеснула руками, отчего её многочисленные браслеты издали мелодичный звон.
— Любчик! Та шоб мне провалиться на этом месте, если они не сладкие! Вы посмотрите на ос! Они же ДУРЕЮТ! Вон видишь, полосатая сидит? Обожралась так, шо взлететь не может, бедняжка. Лежит, лапками дрыгает и просит политического убежища. Это ж не персики... Это ж МЁД в сахаре! Мягкие, как... как характер моей мамы, когда папа приносил получку! Берите уже, не делайте мне нервы!
— Осам я верю, — усмехнулся Вениамин. — Я смотрю, они у вас тут не только летать не могут, но ещё и икают от счастья. У той вон, на верхнем персике, лицо такое довольное, будто она выиграла в лотерею.
— Так ото ж! — хохотнула тётка, и её смех покатился по улице, как рассыпанный горох. — Белла, взвесь красавчику два килограмма. Выберем самые-самые, шоб вы потом меня вспоминали добрым словом и привели знакомиться маму.
Вениамин расплатился, подхватил шуршащий пакет, который подозрительно тяжелил руку, и, подмигнув продавщицам, рванул домой.
— Заезжайте ещё, жених! — неслось ему вслед. — У нас завтра инжир будет, такой, шо вы забудете своё имя!
Дом Вениамина прятался в тупике улицы Виноградной, утопая в диком плюще и глицинии. Это был старый, "профессорский" особняк с высокими потолками и скрипучими полами. Вениамин загнал мотороллер в сарай, где пахло лаком и стружкой, быстро скинул липкую одежду, оставшись в одних смешных семейных трусах в горошек. Сполоснулся под летним душем во дворе — вода была тёплой, нагретой солнцем в черном баке на крыше.
Он вынес во двор плетёное кресло, поставил перед собой таз с персиками и сел.
Это был ритуал. Священнодействие.
Персики, арбузы и варёную кукурузу с солью его учил есть дядя Борис. Дядя Борис был личностью легендарной в масштабах всего Златоморска. Он жил на улице Тенистой, как раз напротив старой синагоги, и работал дегустатором воздуха на местной метеостанции. Да-да, у него была такая запись в трудовой книжке: «Старший лаборант органолептического анализа атмосферных явлений». Дядя Боря выходил на балкон, втягивал носом воздух и безошибочно определял: «Завтра будет шторм, пахнет йодом и тревожными чайками» или «Жара простоит неделю, чую пыльцу акации из степи».
Летом дядя Борис просыпался рано, совершал променад на "Нижний базар", где его знала каждая собака, а к вечеру устраивал гастрономические симпозиумы на своём огромном балконе.
После обязательной программы — форшмака, жареных бычков, синеньких «с дымком» и прочих закусок — у него были две коронные дисциплины. РАКИ и фрукты.
Дядя был человеком фактурным — рыжим, громогласным и обширным, как континент. Кушал он виртуозно. Это было искусство, балет пальцев и губ. К нему на «мастер-классы» приводили чахлых соседских детей с плохим аппетитом, которых местные мамы безуспешно пичкали манной кашей. Дядя Борис никого не уговаривал. Он не использовал насилие. БОЖЕ УПАСИ.
Он просто усаживал ребёнка напротив, наливал себе квасу и начинал есть. Его толстые, унизанные золотыми перстнями пальцы бережно брали кусочек куриной шейки, фаршированной, как сказали бы французы, «с любовью и цинизмом». Он отправлял еду в пухлый рот, жмурился, закатывал глаза, мычал, причмокивал и стонал от удовольствия так искренне, что через пять минут у наблюдателя начинало сводить скулы. Рядом с ним даже гранитный памятник потянулся бы к ломтю хлеба, натёртому чесноком и политому душистым маслом.
Когда дядя ел раков, соседи выключали радиоприёмники. Хруст хитина был музыкой. А персики...
— Веня, запомни, — говорил дядя Борис, вытирая липкий подбородок краем льняной скатерти. — Персик нельзя есть в костюме. Это оскорбление фрукта. Персик — это интим. Это как женщина. Ты же не идёшь к женщине в скафандре? Вот и тут не надо этого официоза.
В августе местные персики — это чистая поэзия, которую не стыдно читать вслух. Они выглядят как спелая, загорелая красавица, от одного взгляда на которую может подскочить уровень сахара в крови. Кожица у них бархатная, чуть шершавая, хранящая тепло полуденного солнца.
Вениамин взял первый плод. Он был тёплым и тяжёлым. Пальцы слегка провалились в мягкую боковину. Он поднёс персик к лицу, вдохнул аромат. Пахло летом, детством и беззаботностью.
Первый укус. БРЫЗГИ!
Сок брызнул во все стороны, по тёк по подбородку, по шее, защекотал на груди. Вениамин зажмурился. Сладкий, густой нектар затопил рот. Мякоть была нежной, волокнистой, она таяла на языке, оставляя послевкусие пряностей и цветов. От этого вкуса действительно кружилась голова. Это было сродни первому поцелую в пятнадцать лет за гаражами — стыдно, сладко, липко и хочется, чтобы этот момент длился вечно.
Осы, кружившие рядом, пришли в неистовое возбуждение. Они жужжали басом, требуя своей доли.
— Спокойно, девочки, всем хватит, — пробормотал Вениамин с набитым ртом.
Локти уже липли к коленям. На животе, среди волос, образовалось сладкое озерцо. Вениамин чувствовал себя дикарём, пещерным человеком, дорвавшимся до райского сада. Он чавкал. Да, он чавкал на весь двор, и ему было абсолютно наплевать на этикет. Здесь, в тени виноградной лозы, существовал только он и этот божественный вкус.
Два килограмма персиков исчезли за пятнадцать минут. Это было какое-то наваждение, гастрономический транс.
Вениамин сидел, откинувшись в кресле, весь в соку, липкий, как леденец, и икал в унисон с осоловевшей осой, которая ползала по косточке на столе и не могла взлететь от жадности.
Калитка скрипнула. Во двор, пригибаясь под аркой из одичавшей розы, вошёл Феликс. Феликс был фигурой колоритной — высокий, тощий, как жердь, с копной седых волос, торчащих во все стороны, словно он только что сунул пальцы в розетку. Он работал настройщиком колоколов в храмах и увлекался коллекционированием редких видов мха.
— Шалом, мастер! — пророкотал Феликс басом, который странно не вязался с его тщедушным телом. — Я гляжу, тут происходило жертвоприношение богу плодородия?
Он кивнул на гору обсосанных косточек.
— Феля, ты пропустил вспышку, — лениво отозвался Вениамин, не делая попыток встать. — Это были не персики. Это был... я даже не знаю, как назвать. Экстаз в растительной оболочке.
— Вижу, — хмыкнул Феликс, ставя на стол плетёную бутылку тёмного стекла. — Я тут мимо проходил, дай, думаю, загляну к интеллигентному человеку. Принёс домашнего вина. Изабелла. Урожай прошлого года, играла так, что чуть бутыль не разнесла. Чистый нектар!
Вениамин, кряхтя, поднялся, сполоснул руки и лицо под садовым умывальником, но сладкий запах всё равно остался, въелся в кожу лучше любого одеколона.
— Вино — это дело богоугодное, — согласился он, вынося два разномастных бокала. Один был тонкий, хрустальный, явно с богатой историей, второй — простой гранёный стакан.
Они разлили тёмно-рубиновую жидкость. Вино было прохладным, терпким, с нотками земляники.
За лесом, в районе Лысой горы, уже начало садиться солнце. Небо окрасилось в тревожные лиловые и багряные тона. Жара спадала, уступая место благословенной прохладе. Запели сверчки — сначала робко, репетируя, а потом грянул настоящий оркестр.
— А помнишь дядю Борю? — вдруг спросил Феликс, крутя в руках бокал. — Как он ел скумбрию горячего копчения?
— Феля, не трави душу, — вздохнул Вениамин. — Дядя Боря был гений. Сейчас таких людей не делают. Сплошной пластик и заменители вкуса. Он умел жить вкусно. Смачно.
От соседей потянуло дымком — кто-то разжигал мангал. Запахло жареным мясом и маринадом. Где-то вдалеке, из открытого окна, доносилась музыка — старый добрый рок-н-ролл, и женский смех, звонкий, как колокольчик.
Оса, наконец справившись с гравитацией, лениво поднялась в воздух и, сделав прощальный круг над головой Вениамина, улетела в сторону заката.
— Знаешь, — сказал Вениамин, глядя, как загораются первые звёзды. — Вот это и есть счастье. Не деньги, не карьера, не эти дурацкие кукольные домики, над которыми я горбачусь. А вот это. Липкие руки, друг с вином, сверчки и персики, от которых слипается... э-э-э... душа.
— Истинно так, — кивнул Феликс. — Будем здоровы, Веня. Лехаим.
Они чокнулись. Стекло звякнуло чисто и высоко.
На душе у Вениамина было спокойно и светло. Абсолютное, беспримесное СЧАСТЬЕ. Сладкий островок безмятежности в бушующем океане жизни.
Это было его лето. Настоящее. Живое.
— А завтра, — вдруг сказал Вениамин, — я снова поеду. Та тётка обещала инжир. Говорит, такой, что имя забудешь.
— Я с тобой, — тут же отозвался Феликс. — На моём дырчике. Заодно мха на старой стене рынка наберу, там уникальный подвид, Bryum argenteum, растёт только в атмосфере тотального торгового обмана.
Они рассмеялись, пугая сверчков. Впереди был тёплый южный вечер, долгие разговоры ни о чём и обо всём сразу, и звёзды над Златоморском сияли так ярко, как могут сиять только в детстве или когда ты по-настоящему счастлив.
***
Вечером, когда Феликс уже ушёл, пошатываясь и напевая под нос арию из «Риголетто», Вениамин остался на веранде один. Он смотрел на пустую миску, где сиротливо лежала последняя персиковая косточка. Она была похожа на маленькое морщинистое сердце.
Он подумал о том, что люди часто ищут сложные пути к удовольствию. Покупают дорогие машины, носят неудобные костюмы, говорят умные слова, которые сами не понимают. А секрет-то прост. Секрет спрятан в шуршащем пакете, купленном у крикливой тётки на пыльной обочине.
В этом мире, полном хаоса и беготни, нужно уметь сказать себе: «СТОП». Остановиться. Раздеться до трусов. Сядь на крыльцо. И просто съесть персик. Так, чтобы текло по локтям. Так, чтобы осы завидовали.
Вениамин улыбнулся, выключая свет на веранде.
Завтра будет новый день. И новый инжир. И жизнь, чёрт возьми, безумно ВКУСНАЯ штука, если уметь её правильно готовить.
Из серии «Светлые истории»
Автор: Елена Стриж ©
Рекомендуем Канал «Семейный омут | Истории, о которых молчат»