Окончание записок Николая Борисовича Голицына
Чтобы опознать слабые стороны Реймса, мы еще четыре дня сряду производили сильные рекогносцировки, которые не обходились без стычек, потому что неприятель, всякий раз, высылал отряды к нам навстречу и действовал своей артиллерией.
Наконец, положено было произвести атаку 28 февраля на рассвете. Пруссаки должны были сделать фальшивую атаку на Шалонские ворота, и таким образом, во время сражения, они были бы отделены от нас рекой, текущей по направлению от Силлери к Реймсу и обходящей город.
Генерал Эммануэль (Георгий Арсеньевич) должен был обойти крепость с правого нашего фланга и стараться проникнуть в нее через ворота Веггу-au-bас, составлявшие самую слабую сторону.
Граф Сен-При, с главным отрядом, хотел действовать на других пунктах, смотря по обстоятельствам. Положено было выступить из Силлери ровно в полночь и соразмерять марш таким образом, чтоб быть в состоянии начать атаку на самом рассвете; а чтобы не возбуждать внимание дурно расположенных к нам жителей, велено было идти с правой стороны дороги полями, для занятия назначенных каждому корпусу позиций.
Так как мы уже целую неделю расхаживали во всех направлениях по стране, лежащей между Силлери и Реймсом, и эти места были мне совершенно знакомы, то генерал Эммануэль поручил мне вести первую колонну, за которой должны были следовать все другие. Ночь была темна, так что в двух шагах ничего не видно; но как на этом походе распознать места было нетрудно, то я и не боялся сбиться с дороги.
С час уже были мы на марше, и все шло как нельзя лучше, как корпусный квартирмейстер, капитан М., подошел ко мне и просил, чтобы я уступил ему обязанность вести колонну.
Я действительно исполнял его должность, и потому мне странно было бы оспаривать ее у него; я возвратился к генералу и сказал ему, что капитан М. пожелал сам вести колонну.
Вскоре я замечаю, что нас ведут вправо, что удаляло нас от нужного направления; я сообщил мое замечание капитану М., но он упорно утверждал, что мы следуем настоящему пути. Между тем, мы делаем столько изворотов, что я сам не мог уже распознать где мы. Колонна остановилась, и капитан М., казалось, не знал, какое направление надобно принять.
В этой нерешимости оставалось только идти наудачу вперед. Вскоре мы вышли на большую дорогу: опять новое затруднение, потому что на нашем пути не было никакой большой дороги.
Какая ж это могла быть дорога? Допустить можно было только одно, - что мы прошли уже мимо Реймса и находимся на одной из дорог, ведущих в Ретель или Берри-о-бак: в таком случае надобно было принять влево, и это было общее мнение; но едва только сделали мы несколько сот шагов в этом направлении, как вдруг встретились лицом к лицу с отрядом, который шел прямо на нас.
Велико было наше удивление, и даже ужас, - потому что кто может предвидеть следствие ночного сражения, посреди глубочайшей тьмы!
Надобно было предполагать, что это неприятель; что заранее предуведомленный о нашей атаке, он спешит очистить город, чтобы избавить его от бедствий приступа. Предположение наше было тотчас подтверждено криками "москаль", - раздавшимися в противоположных рядах.
Мы поспешно сняли пушки с лафетов и зарядили картечью, потому что при подобных встречах победа остается обыкновенно на стороне того, кто первый начал атаку. Фитиля были уже готовы бросить смерть; еще минута, и картечь вылетела бы из пушек, как вдруг со стороны предполагаемого неприятеля послышался голос нашего корпусного командира, графа Сен-При, который прискакал к нам, чтобы узнать, что все это значит.
Дело в том, что, проводив нас часа четыре по полям, капитан М. привел нас назад в Силлери; а граф Сен-При в это самое время выходил оттуда, чтобы на рассвете принять начальство над своими войсками, которым уже давно следовало быть на назначенных местах.
Еще минута, и наша картечь поразила бы нашего корпусного командира. Я и теперь не могу без ужаса подумать о том, что это едва-едва не случилось.
Не было никаких средств вознаградить потерянных часов, потому что не представлялось даже возможности поспеть на место ко времени, назначенному для произведения общей атаки. При том прусаки шли по другому пути, и как они были отделены от нас рекою, то нельзя было предуведомить их вовремя, и они начали бы свою фальшивую атаку прежде нашего прибытия, что расстроило бы все наши планы.
Нам оставалось только идти как можно скорее вперед, хотя день уже занимался, потому что несчастная эта прогулка продолжалась пять часов и набат, который мы слышали издали, показывал нам, что пруссаков увидели.
Вскоре раздались пушечные выстрелы, и мы уже не могли более сомневаться, что со стороны пруссаков завязалось жаркое дело.
Генерал Эммануэль тотчас пошел с кавалерией вперед на рысях, и мы, поспешно обогнув город, выступили на долину, по которой идет дорога, ведущая в Берри-о-бак, в ту самую минуту, как неприятельский батальон в полсотни человек выходил из города для прикрытия такого же числа кавалерии.
Этот небольшой батальон держался превосходно, и ни один из наших семи эскадронов не мог расстроить его, несмотря на многие поочередные атаки; артиллерия наша была еще далеко назади, и таким образом батальон ушел от нас; но зато мы ударили на кавалерию, загнали ее в Велю и совершенно истребили.
Между тем пруссаки, производя фальшивую атаку, овладели городом, и это счастливое происшествие вполне вознаградило нас за неприятности прошедшей ночи. Взятием этого важного пункта, поручение, данное графу Сен-При, было исполнено, потому что, разослав в разные стороны отдельные отряды, мы могли содержать сообщение между обеими армиями.
Граф Сен-При решился остаться в Реймсе, приказав войскам расположиться в окрестностях города: так он уверен был, что нападения ожидать не откуда.
На другой день, 1 марта, назначено было отслужить благодарственный молебен за одержанную накануне победу. Но в тот же день, в 11 часов утра, тотчас после божественной службы, мы с величайшим изумлением услышали у ворот Реймса пушечные выстрелы.
Весь главный штаб был в минуту на коне, чтоб посмотреть, что значат эти выстрелы в таком близком расстоянии от нас. Прискакав к Суассонским воротам, мы услышали, что неприятельский отряд, в несколько эскадронов, с двумя пушками, производя рекогносцировку, подошел к самым воротам, увидел нашу пехоту, бросил несколько ядер и поспешно отступил.
Пленный, взятый нашими летучими отрядами, объявил, что перед нами сам Наполеон, и мы убедились, что день не пройдет без какого-нибудь важного происшествия.
И действительно, в четыре часа пополудни, мы вдруг видим, что из-за холма, скрывавшего от нас настоящие силы неприятеля, выступают огромные массы кавалерии и перед ними идет артиллерия, которая поспешно направляет против нас свои пушки, что на этом тесном пространстве начинается ужаснейшая канонада.
Реймс был живо защищаем, и особенно у моста на Веле происходила жестокая сшибка, где наших было один против десяти.
В самом пылу боя, граф Сен-При получил смертельную рану в плечо и принужден был оставить команду в такое время, когда присутствие ого было всего нужнее. Была критическая минута, но искусные распоряжения генерала Эммануэля, который тотчас принял команду, и счастливая диверсия, произведенная в тылу неприятеля Рязанским пехотным полком под командой храброго полковника Скобелева (Иван Никитич), поправили наше положение, и мы всю ночь удерживали за собою Реймс, хотя имели дело с самим Наполеоном и с силами, несравненно превосходившие наших.
На другой день мы, не будучи преследуемы, отступили в направлении к Берри-о-бак и примкнули к армии фельдмаршала Блюхера, который в то время занимал Лан.
Граф Сен-При был также потихоньку перевезен туда, и недели через две скончался; но перед смертью он имел утешение видеть, что заслуги его признаны и награждены: Государь Император пожаловал ему за взятие Реймса орден Св. Георгия второй степени.
Но кратковременные успехи, которые Наполеон одерживал в течение этой кампании, только воздымали его гордость и внушали ему новые требования на конгрессе, происходившем в то время в Шатильоне. Таким образом, все эти частные успехи обращались к его пагубе, и даже взятие Реймса, открыв ему путь, по которому он потом пошел через Витри на Сен-Дизие (в надежде стать на линии наших сообщений, - только открыл нам дорогу на Париж) послужило к его гибели.
В Лане мы получили известие, что Император Александр повелел "идти прямо на Париж", как скоро убедился, что Наполеон вознамерился утвердиться в тылу наших армий.
Из Лана мы пошли по самой прямой дороге, чтобы достичь большой Парижской дороги, которая пролегает чрез Шато-Тьерри и Мо. Мне приказано было обозревать страну с 60-ю казаками и 40-а драгунами. Таким образом, я пролагал дорогу отряду генерала Эммануэля до самого Дормана, нигде не встречая неприятеля; на пути мы овладели городом Эперне, знаменитыми по своему шампанскому, и люди в русских мундирах в первый раз посетили тамошние погреба.
Продолжая идти вперед и не встречая нигде сопротивление мы пришли 14 марта в Этож. Здесь генерал Эммануэль получил приказание взять с собою роту пионеров, два пехотных полка, Архангельский и Староингерманландский, Киевский драгунский полк, казачий полк, 24 пушки и отправиться с этим отрядом в Трильпор близ Мо, чтобы там навести на Марне мост.
Бригада прусской пехоты, под командой генерала Горне, должна была прийти по другой дороге туда же, чтобы в случае нужды подкрепить нас. Это поручение было весьма важно, и его следовало исполнить с величайшей быстротой. Как переход был велик, то генерал Эммануэль выступил в ту же ночь. Чтобы прикрыть левый свой фланг, он отправил меня с моим отрядом к Гебе, для обозрения всей страны, лежащей между этим местечком и Трильпором, где я должен был присоединиться к нему.
Я продолжали путь свой без всяких происшествий и, дойдя до Трильпора, увидел, что мост уже наведен, несмотря на сопротивление неприятеля, и что часть наших войск была уже на том берегу Марны. Я, с небольшим моим отрядом, прибыл к Трильпору и также поспешил переправиться на другой берег.
Я вскоре обогнал нашу пехоту и, встретив отряд неприятельской кавалерии, преследовал его до самых ворот Мо; на возвратном пути я очутился в тылу французской пехоты, и как было уже довольно поздно, то я воспользовался этим и пронесся по интервалам неприятельских батальонов, испуская победные крики, которые не могли не устрашить неприятеля неожиданным появлением кавалерии посреди рядов его; но все это было произведено так быстро, что когда французская пехота вздумала сделать по нас нисколько выстрелов, я был уже далеко и присоединился со своим отрядом к генералу.
Марта 16 мы продолжали идти к Парижу; я по прежнему открывал марш с сотней кавалеристов, делая разъезды вправо и влево, но, нигде не встречая неприятеля. Дорогой я получил приказание постараться проникнуть в местечко Гонесс, лежащее в 8 верстах от Парижа, несколько вправо от большой дороги, и объявить местному начальству, что "вечером того же дня корпус генерала Йорка расположится на бивуаках в окрестностях этого местечка и чтобы жители приготовили съестных припасов, дров и соломы на 40 тысяч человек".
Я оставил офицера с половиной моего отряда в наблюдательном положении на шоссе, а остальную половину взял с собой. Издали можно было видеть, как я спускался по горе с небольшим своим отрядом, и это зрелище, столь новое для жителей, привлекло ко мне навстречу почти все народонаселение местечка, так что я вступил туда посреди двух рядов зевак.
Между тем, замечая на лицах более беспокойства чем любопытства, я обратился к этой толпе, просил показать мне где живет мэр, и прибавил, что мне велено предуведомить местные начальства, что вечером того же дня Прусский корпус расположится близ местечка на бивуаках; что надобно приготовить для него съестных припасов; что Император Российский, всемилостивейший Государь мой, запретил солдатам под строжайшими наказаниями входить, под каким бы то ни было предлогом, в жилища и требовать чего бы то ни было; что мы принесли им мир; что по всей вероятности, союзный армии завтра же вступят в Париж.
Эта речь, столь новая и почти непостижимая для большей части моих слушателей, навлекла на меня целый град вопросов, на которые я отвечал как можно короче, и как времени терять было некогда, то я велел проводить себя в муниципалитет.
Я нашел там мэра и его помощников, и объявил им, чего от них требуют, не забыв прибавить, что право собственности будет свято уважаемо. Они, казалось, были весьма расположены угождать нам и обещали исполнить все, чего от них потребуют. При прощании, эти добрые люди просили меня вписать имя мое в муниципальную книгу, и удивлены их было истинно забавно, когда они узнали, что я не француз, не сын какого-нибудь эмигранта; что казак может свободно объясняться на их языке.
По исполнении таким образом данного мне поручения, я был провожаем, можно сказать, с торжеством. Я присоединился к моему офицеру, остававшемуся на шоссе, и вскоре Париж разостлался перед нами.
В том месте, где дороги из Суассона и Мо сходятся, казаки мои остановили дилижанс, ехавший в Париж. Зная склонность их к добыче, я дал лошади шпоры и прискакал к дилижансу в самое время, чтобы успокоить нескольких путешественниц, который расплакались при неожиданном появлении казаков.
Я утешал их по-французски, и они осыпали меня благословениями. Все эти путешественники совершенно не знали, что мы были так близко и что союзная армия приближалась уже к Парижу и готова была вступить туда. Я просил их сообщить эту добрую весть всем знакомым парижанам. Мужчины, бывшие в дилижансе, отдали мне свои карточки и предлагали мне свои услуги в Париже, убеждая меня посетить их, чтобы они могли изъявить мне свою признательность.
Дилижанс отправился, и утешенные мной парижанки махали платками в знак радости, которая заменила их ужас; но вскоре я перешел к другой сцене.
18 марта на рассвете мы пошли к Монмартру, и пехота наша завязала перестрелку с войсками, которые защищали окрестности Парижа. С Монмартра беспрерывно сыпались на нас ядра; на левом фланге, где находилась главная императорская квартира, происходила упорная борьба, особенно на холме Шамонском; но все высоты с этой стороны, часа в два пополудни, были взяты.
Монмартр еще держался и, по своему положению, казалось, должен был стоить больших пожертвований. В три часа граф Ланжерон получил повеление Государя Императора овладеть этой высотой, во что бы то ни стало, и отрядил генерала Эммануэля с двумя тысячами кавалерии, чтобы обойти Париж и действовать от заставы de l’Etoile, ведущей в Елисейские Поля.
Надобно было опасаться, что Монмартр, с которого огонь не прекращался целое утро, окажет упорное сопротивление. Генерал Рудзевич, которому поручено было овладеть этой высотой, устроив свои колонны к атаке, простился с нами, как человек, идущий на верную смерть.
Но, к величайшему нашему удивлению, неприятель сделал только несколько залпов из своей артиллерии, и войска наши овладели Монмартром так скоро, как можно было войти на гору. С той минуты Париж был уже наш.
Взятие Парижа казалось нам событием баснословным.
На другой день, 19 марта, мы заняли Булонь, пройдя сначала через лес того же имени, который совсем не соответствовал моим ожиданиям. Мы нигде не встречали сопротивления и, хотя нас уверяли, что под Сен-Клудским мостом устроена мина, однако мы перешли его благополучно и с удовольствием осмотрели тамошний замок.
Найдя флигель Марии Луизы еще открытым, мы не упустили случая поиграть на инструменте, по которому бегали нежные пальчики императрицы французов. Теперь жилистые, почерневшие от пороху руки людей, прибывших из Москвы, сквозь тысячи сражений и опасностей, оглашали удивленные стены замка звуками гимна "God save the King" в честь нашего великодушного и обожаемого монарха.
О, какие это были прекрасные минуты для русского сердца! Они вполне вознаграждали нас за все опасности и лишения, через которые надобно было пройти, чтобы достичь до такого дивного события.
В тот же день союзные монархи торжественно вступили в Париж в голове русской гвардии.