Продолжение записок Николая Борисовича Голицына
Отступление французской армии становилось более и более затруднительным от разлива рек и дурного состояния дорог, испорченных дождями. 17 августа (1813) наш авангард, в соединении с 18-ой дивизией князя Щербатова (Александр Федорович), заставил французскую дивизию генерала Пюто положить оружие и уступить нам всю свою артиллерию и обоз.
Мы продолжали преследование до Рейхенбаха, но здесь неприятель начал вдруг действовать наступательно. Это служило признаком присутствия Наполеона, который, негодуя на Кацбахское поражение, спешил лично сразиться с нами.
Я много пострадал от дурной погоды и, наконец, заболел лихорадкой, которая заставила меня отказаться на несколько времени от участия в трудах моих сослуживцев. Получив позволение остаться для поправления здоровья, я поселился до совершенного выздоровления в Яуре, небольшом силезском городке. Горячка удержала меня в постели на целый месяц.
Оправившись от недуга и предвидя великие события, я поспешил возвратиться к моему месту.
К величайшей досаде, я прибыл в армию в ночь, которая последовала за знаменитой Лейпцигской битвой; однако я успел еще принять участие в подвиге, беспримерном в летописях войны и которого вся честь принадлежит генералу Эммануэлю (Георгий Арсеньевич).
В качестве начальника авангарда, генерал наш имел обыкновение лично обозревать положение неприятеля.
На другой день после Лейпцигского сраженья, он, исполняя эту добровольную обязанность, отправился за аванпосты, имея при себе только капитана Кнобеля, поручика Зельмица, меня и 8 кавалеристов для прикрытия.
Мы проехали вдоль по берегам Эльстера, сколько было нужно нашему начальнику для его наблюдений, и уже поворотили назад, когда заметили двух человек, которые старались пробраться на противоположный берег по обломкам разрушенного моста, состоящего из поперечных перекладин; один из них старался провести с собою лошадь, которая поскользнулась, упала и исчезла в волнах.
Генерал Эммануэль подскакал к мосту и угрозами принудил незнакомцев перейти снова на нашу сторону и сдаться.
Один из пленников расстегнул шинель, показал нам свои знаки отличия и объявил, что "он генерал Лористон".
Мы поскорее взяли его с собой. Недалеко оттуда, нам представилась довольно широкая улица лейпцигского предместья, которая пересекала нашу дорогу. В то самое время, как мы собирались через нее переехать, мы увидели французский батальон, который шел в величайшем порядке, с заряженными ружьями. Впереди находились человек 20 офицеров.
Когда мы взаимно усмотрели друг друга, мы остановились.
Извилины тропинки, по которой мы ехали, и деревья, бывшие по ее сторонам, скрывали нашу малочисленность.
Генерал Эммануэль, чувствуя, что здесь нельзя долго размышлять, и заметив некоторое замешательство между французами, закричал им стенторовым голосом: "Bas les armes" (кладите оружие)!
Изумленные офицеры начали советоваться между собою; но наш неустрашимый начальник, видя их колебание, закричал им снова: "Bas les armes ou point de quartier" (кладите оружие, не то вам не будет пощады)!
И в то же мгновение, махая саблею, обратился он с удивительным присутствием духа к своему отряду, как будто для того, чтобы "скомандовать атаку". Но тут все французские ружья упали на землю, как по волшебству, и 20 офицеров, предвидимые майором Ожеро, братом маршала, поднесли нам свои шпаги.
Генерал сказал им с благородством, - что он верит их чести, и велел всему отряду пленных "идти впереди нас".
Офицеры, благодарные за этот знак доверенности, повинуются ему и идут перед нами к аванпостам, от которых мы удалились на значительное расстояние.
Достигнув лагеря, мы могли подумать на досуге об опасности, от которой нас чудесным образом избавили присутствие духа и отвага генерала. Если бы одному из наших пленников вздумалось нас пересчитать, мы бы погибли.
Лористон, углубленный в размышления во время "странного шествия" слишком четырехсот человек, положивших оружие перед 12-ю русскими, обратился к нашему начальнику с вопросом:
- Кому я имел честь отдать свою шпагу?
- Вы имели честь сдаться, отвечал он, - русскому генерал-майору Эммануэлю, командиру трех офицеров и восьми казаков. Надобно было видеть досаду и отчаяние Лористона и всех французов.
Взятые нами пленные приводили в большое затруднение нашего генерала, которому надобно было идти далее. Узнав, что их величества император российский (Александр I) и прусский король (Фридрих Вильгельм III) находятся со всем своим штабом на большой Лейпцигской площади, он представил самому императору "бывшего французского посланника" в России.
Но победа, одержанная накануне, была ознаменована таким множеством трофеев, что наши не были замечены, и этот прекрасный подвиг долго оставался в неизвестности.
Преследование неприятеля от Лейпцига до Франкфурта не представляет ничего замечательного: французская армия была в совершенном расстройстве. Баварцы, соединившиеся с нами, готовили своим "прежним союзникам" в Ганау "прием, который должен был напомнить им Березину". Но Наполеон прошел невредимо, и потому "нам, суждено было завещать нашим внукам еще кампанию 1814 года".
Франкфурт-на-Майне представил в эту эпоху такое блистательное собрание монархов, принцев крови, военных и дипломатических знаменитостей, какого до тех пор нигде не бывало.
Однажды, прохаживаясь с генералом Эммануэлем по улицам города, мы встретили прусского короля.
Его величество, сказав несколько слов генералу, пристально посмотрел на меня и удостоил спросить, "не тот ли я офицер, которого он видел в Ландеке". Услышав от генерала Эммануэля, что "я служу под его начальством", король поздравил меня с этим.
Так как все были уверены, что открытые тогда переговоры о мире не будут иметь никаких последствий, то переправа русской армии через Рейн была назначена 1 января. В ожидании этого дня мы заняли квартиры в городе Хоххайме, который сообщил свое имя знаменитому вину. Таким образом, кончилась для меня кампания 1813 года.
В сравнении с кампанией 1812 года, она была не что иное как "прогулка, предпринятая для удовольствия".
Мы перешли Рейн 1 января 1814 года, между Кобленцом и Майнцом, в Кауке, самом живописном краю, какой только можно себе представить.
Восхитительные берега Рейна, где мы обитали уже несколько времени, заставили нас забыть прежние страдания; и когда мы сравнивали эту "спокойную жизнь среди виноградников и сельских картин с тем", что мы вынесли за год "в родных снегах, в страшную эпоху истребления французской армии", невозможно было не возблагодарить Небо за все милости, которые оно излило на нас, и за то, что "мы родились в веке, породившем такия чудеса, в веке, который, кроме разнообразия дивных происшествий, представлял нам спасительный урок, показывающий, что Провидение управляет всем на свете, и что должно благоговеть перед Ним, хотя пути Его для нас непостижимы".
Наш отряд был причислен к корпусу генерала графа Сен-При, назначенному для блокады Майнца. Такая будущность не очень нам нравилась; она представляла мало славы и много скуки, между тем как остальная часть армии шла пожинать лавры в самом сердце Франции.
Но на войне ни за что отвечать нельзя: сегодня не знаешь, что будешь завтра, и события располагаются иногда таким образом, что производят результаты, совершенно противные тем, которых ожидаешь.
Мы перешли Рейн в одно время с корпусом генерала Олсуфьева, который шел принять участие в событиях, приготовлявшихся во Франции, между тем как мы должны были оставаться почти в бедствии, блокируя Майнц, - крепость, которую даже и не намеревались осаждать.
От этого различного положения происходили, с одной стороны радость, с другой - сожаление. Отправляющиеся об нас жалели, а мы им завидовали. Но происшествия войны скоро изменили наши роли: этот самый генерал Олсуфьев (Захар Дмитриевич) был взят в плен с целою дивизией в Шампобере, а мы, - одни из первых приблизились к Парижу и я, между прочим, выдержал первые выстрелы, раздавшиеся на стенах его вечером 17 марта.
Блокада Майнца занимала нас до конца января, и во все это время не случилось ничего такого, что бы стоило рассказывать: неприятель даже не пытался беспокоить нас вылазками. Зима была довольно сурова для той страны, и по Рейну шло много льда.
Во Франции дела шли с переменными успехами. Наполеон, в "критическом своем положении", истощал все средства военного своего гения, чтобы нейтрализовать действия союзных армий, и пользуясь искусно нашими ошибками, прервал все сообщения между ними.
Чтобы восстановить эти сообщения, необходим был отдельный корпус, который бы содержал связь между той и другою. Для этого назначили корпус генерала графа Сен-При, усиленный одной прусской дивизией, с артиллерией, под командой генерала Ягова.
В конце января мы сняли блокаду Майнца и пошли на Нанси, Туль, Сен-Дизие, Витри и Шалон-на-Марне, куда явились в половине февраля. В Сен-Дизие мы сделали растаг (здесь дневка), чтобы "собрать сведения о положении обеих армий".
Я был послан в Монтиеранде, чтобы получить нужные нам известия в находившейся там главной квартире одного прусского корпуса, и здесь-то узнал я следствия Бриенского сражения, столь благоприятные для нашего оружия. По положению союзных армий, всего нужнее, - было овладеть Реймсом, который незадолго перед тем был занят французским гарнизоном.
Остановившись на день в Шалоне для отдыха, мы воспользовались этим, чтобы посетить тамошний театр, потом пошли к Реймсу, и достигли Силлери, деревни, знаменитой по своему вину и отстоящей на 8 верст от города. Главная квартира генерала графа Сен-При должна была оставаться тут до сдачи Реймса.
Мы начинали замечать неприязненное расположение в жителях той страны, и вооруженные мужики не раз уже нападали на офицеров, отправленных с приказаниями.
Между прочим, офицер главного штаба князь Андрей Голицын, состоявший в то время при графе Сен-При, был спасен только приближением наших войск из весьма затруднительного положения.
На другой день по прибытии нашем в Силлери, 21 февраля с. ст., положено было произвести сильную рекогносцировку к Реймсу. Между тем, граф Сен-При, хотел прибегнуть к силе не иначе, как "истощив все миролюбивые средства", чтобы избавить город, от всегда пагубных, следствий сражения.
Выступив рано утром, мы часа через два были под стенами этого города, прославившегося тем, что в нем короновались французские короли. Ничто не предвещало нам упорного сопротивления: мы подошли уже почти к самым стенам города, не встретив никого с кем бы поговорить; пушки на укреплениях молчали.
Граф Сен-При приказал "расположить прусскую батарею на пригорке, на малый пушечный выстрел от города", и поставил подле неё свою палатку. Тут он написал прокламацию к реймским начальствам, в которой приглашал "их не делать сопротивления, чтобы не навлечь на город ужасов приступа, которого последствия падут на их ответственность".
Генерал Эммануэль и я были в это время в палатке графа, и тот отдал ему прокламацию, чтобы тотчас отправить с парламентёром, - это поручение дали мне, и оно было довольно затруднительно, потому что, по дошедшим до нас известиям, генерал Корбино, командовавший в Реймсе, зная всю важность вверенного ему пункта, решился не принимать никаких предложений.
Чтобы быть уверенным, что прокламация дойдет куда следует, если б меня и не приняли, я взял с собой мужика, который должен был отнести ее в город в случае, когда бы мне не удалось самому вручить ее коменданту.
Таким образом, предшествуемый трубачом и ведя за собой мужика, я отправился в путь, прошел полулуние (?), совершенно пустое, спустился к потерне и только оттуда увидел на стенах множество людей всякого звания, которые говорили и кричали все вместе, так что я не мог разобрать ни слова во всем этом шуме.
Трубач мой надрывался, подавая парламентёрские сигналы, а я махал над головой своей бумагой, чтобы показать, в чем дело; но это не помогало. Я не знал, что мне делать, как вдруг раздался, посреди этого шуму, голос, который кричал мне: "Удалитесь, не то по вас будут стрелять".
Мне не хотелось, однако ж, уступить этой угрозе и не исполнить своего поручения: я нагнулся, чтобы отдать бумагу мужику и показал ему знаком, чтобы "он снес ее к людям, стоящим на стенах".
Но как скоро это движение было замечено с укреплений, огонь мелькнул из пушки, стоявшей прямо против меня, и ядро пролетело над моей головой.
При этом сигнале нанялась всеобщая канонада, и через четверть часа у офицера, командовавшего прусской батареей, оторвало ногу. Граф Сен-При, после этой тщетной попытки, показавшей "непреклонное намерение неприятеля", решился возвратиться в Силлери, чтобы решить дальнейшие действия.