Записки князя Николая Борисовича Голицына
Справедливо говорят, что воспоминания молодости услаждают старость, в особенности, когда они относятся к важным событиям истории. Но какая эпоха может представить более таких событий, чем краткий промежуток времени, который отделил лето 1812 года от весны 1814?
Я берусь за перо именно с намерением передать читателями только то, что видел подле себя, в двух шагах от себя - не далее; изобразить только те обстоятельства, в которых принимал какое-нибудь участие, и дать отчет в чувствах, которые они во мне возбуждали.
Когда весть "о вторжении несметных полчищ Наполеона" разнеслась по России, можно сказать, что "одно чувство одушевило сердца, приверженные к царю и отечеству" и каждый из нас желал только "принести в жертву родине свою жизнь и достояние", предоставляя Богу обратить этот порыв священного чувства к торжеству правосудия.
Проникнутый таким чувствованием, я оставил деревню, где жил, и поспешил в Петербург просить о назначении себя в действующую армию, вовсе не думая о выгодах и невыгодах, которые мне предстояли при определении в службу.
Я выехал из столицы 12 июля 1812 года. Назначение мое было в главную квартиру 2-й армии, которою тогда командовал генерал от инфантерии князь Багратион (Петр Иванович). В то время 1-я армия, под начальством генерала Барклая де Толли (Михаил Богданович), находилась в укрепленном лагере при Дриссе; а 2-я, выступив из своих квартир в Волынской губернии, подвигалась для соединения с нею.
Такое расположение обеих армий поставило меня в необходимость примкнуть к 1-й и следовать за нею до предполагаемого соединения. Узнав дорогой, что армия двинулась к Витебску, я своротил на Плоцк и нагнал ее в то самое время, когда происходила кровавая битва под Островным.
Из всех впечатлений, поражающих неопытного молодого человека (17 лет) при вступлении его на военное поприще, я не думаю, чтобы какое-либо могло сравниться с тем, которое ожидало меня при моем приезде в главную квартиру.
Чтобы не сбиться с дороги, я ехал по направлению пушечной пальбы, и первая картина, которая представилась моим глазам, были раненые, принужденные оставить поле сражения и искать врачебной помощи.
Разрубленные черепа, отрезанные руки и ноги, вопли страждущих, смерть грозившая этим несчастным, которые за минуту до того были здоровы и не ожидали такой участи, - все это так меня взволновало, что слезы ручьем брызнули из глаз, и я должен был удалиться от зрелища, нестерпимого для 17-летнего юноши.
Впоследствии, мне часто случалось быть свидетелем гораздо "ужаснейших картин разрушения", но никогда я уже не чувствовал того, что ощутил в это время.
Два брата мои (Александр и Андрей) служили в лейб-гвардии Конном полку; я присоединился к ним до встречи со 2-й армией. Жар был нестерпимый; войска шли день и ночь, отдыхали на привалах по 2 или по 3 часа и потом снова продолжали свой путь.
Таким образом дошли мы до Смоленска, под стенами которого явились в конце июля. Князь Багратион прибыл туда еще накануне. Соединение русских армий не могло совершиться с большим успехом: 1 день разницы мог бы иметь самые гибельные последствия.
Я тотчас явился к князю Багратиону, который принял меня с особенной лаской и оставил при себе на ординарцах. Дивизия генерала Неверовского (Дмитрий Петрович), выбитая превосходными силами из-под Красного, предвещала, что "Смоленск скоро будет предметом всех неприятельских усилий".
Главнокомандующий Барклай де Толли не хотел, как известно, дать генерального сражения; но ему необходимо было удержать на несколько времени за собою Смоленск, для того, чтобы армия могла совершить свое дальнейшее отступление. Это дело поручено было генералу Раевскому.
Во время пребывания нашего в Смоленске, я был свидетелем одной сцены, о которой упоминаю только для того, чтобы показать, что кроме внешних врагов у нас были еще другие.
Офицер, присланный от генерала Неверовского с "известием об его поражении", привез с собою шкатулку, сначала разбитую, но потом запечатанную. С ним приехали пожилой мужчина в губернском мундире, с Аннинским крестом на шее, и его 17-летний сын.
Шкатулку отнесли в кабинет главнокомандующего, а "незнакомцы" остались с нами в приемной зале.
Через четверть часа дверь кабинета отворяется; князь Багратион с грозным видом подходит к старшему из приезжих и, не говоря ни слова, срывает с него Аннинский крест. Те с воплем бросились ему в ноги; князь приказал "взять их обоих под стражу". Я не имел впоследствии случая узнать, чем решилась участь "этих несчастных"; но это обстоятельство уже тогда убедило нас в существовании изменников в провинциях, которые мы только что оставили.
Под Смоленском, 4 и 5 августа, происходила упорная битва, между тем как обе армии отступали к Дорогобужу; 6 числа город был очищен, причем увезена была и икона Смоленской Божьей Матери; а 7 августа 1-я армия выдержала жаркое сражение у Валутиной горы.
2-я шла параллельно с нею в направлении к Вязьме.
Приближаясь к Гжатску, мы узнали о прибытии нового главнокомандующего, и все с нетерпением стали готовиться к битве. Местом для битвы было избрано Бородинское поле, в 9-и верстах от Можайска.
Арьергардные дела с некоторого времени сделались гораздо упорнее. 24 августа, в направлении от Колоцкого монастыря к деревне Шевардиной, большая часть армии князя Багратиона вступила в бой. Битва была кровопролитная и продолжалась до поздней ночи. Мы отбили у неприятеля несколько орудий, уступили ему часть своих, но самая кровавая схватка завязалась у деревни Шевардиной.
Здесь мне представилась ужаснейшая картина обоюдного ожесточения, какой я не встречал после в продолжение целой кампании.
Сражавшиеся батальоны, русские и французские, с растянутым фронтом, разделенные только крутым, но узким оврагом, который не позволял им действовать холодным оружием, подходили на самое близкое расстояние, открывали один по другому беглый огонь, и продолжали эту убийственную перестрелку до тех пор, пока смерть не разметала рядов с обеих сторон.
Еще разительнее стало это зрелище под вечер, когда ружейные выстрелы сверкали в темноте как молнии, сначала очень густо, потом реже и реже, покуда все не утихло по недостатку сражающихся.
То было первое действительно жаркое дело, в котором мне случилось участвовать, и я счастливо отделался от такой опасности только контузией в лоб.
Поздно вечером, после этой жестокой схватки, я провожал князя Багратиона на квартиру, отведенную в деревне Семеновской; он оставил меня ужинать, с собой и с начальником штаба графом Сен-При (Эммануил Францевич). За ужином князь заметил, что у меня окровавлен лоб и, узнав причину, желал сохранить мне навсегда память этого случая.
25 число прошло в приготовлениях к генеральному сражению.
По всей линии провозили икону Смоленской Божьей Матери; глубокая тишина, которая царствовала повсюду была "предвестницей" грозы.
На другой день, в 5 часов утра, перестрелка послышалась у левого фланга, который занимала 2-я армия, и в одно мгновение распространилась по всей линии. Раздался гром 2 тысяч пушек и 200 тысяч ружей, которые извергали смерть с такой адской быстротой, что всякое спасение казалось невозможным.
Это заставило князя Багратиона сказать нам: "Здесь и трус не найдет места!".
В 11 часов, обломок гранаты ударил нашего возлюбленного генерала в ногу и сбросил его с коня.
При Бородино суждено ему было кончить блистательное военное служение, в продолжение которого он вышел невредим из 50-ти битв.
Когда его ранили, он, несмотря на свои страдания, хотел дождаться наследства скомандованной им атаки 2-ой кирасирской дивизии и собственными глазами удостовериться в её успехе; после этого он почувствовал облегчение и оставил поле битвы.
При последнем прощанье со мной, он, по высочайше предоставленной ему власти, произвел меня в офицерский чин и посоветовал "явиться в Киевский драгунский полк, куда он меня определил", потому что "чрезвычайно уважал храброго командира этого полка, полковника Эммануэля" (Георгий Арсеньевич).
Император Николай Павлович в 1839 году приказал перенести гроб Багратиона на Бородинское поле, под воздвигнутый там памятник.
Французская армия отступила ночью за 12 верст; с нашей стороны было предпринято на другой день наступательное движение, но главнокомандующий, получая со всех сторон донесения о невозможности определить настоящую убыль и число людей могущих быть в строю, решился отступить.
Сильная боль от контузии, полученной 24 числа в голову, и усталость принудили меня отправиться в Москву, куда я прибыл 31 августа. Вид этой величественной столицы в то время совершенно изменился.
Стоило только выйти на улицу в военном мундире, чтобы привлечь к себе толпы любопытных: тотчас начинались расспросы, - идет ли неприятель, как кончилось Бородинское сражение, будет ли сражение под Москвой, бежать ли из города?
Эти вопросы ставили меня в большое затруднение; однако я успокаивал тех, которые собирались оставить столицу, уверяя их "в невозможности сдачи Москвы неприятелю без упорного сопротивления".
Признаюсь откровенно, я был уверен в истине моих слов, и никак не представлял себе, чтобы столица России могла быть отдана французам без выстрела. Я разделял это убеждение со всеми моими сослуживцами, которые не имели сведений о плане, принятом военным советом в деревне Филях.
В воскресенье, 1 сентября, я отправился к обедне в Успенский собор. Преосвященный Августин служил в последний раз, но никто не мог этого предвидеть. Толпа народа наполняла храм Божий. На всех лицах изображалась глубокая горесть и вместе покорность воле Всевышнего. Никогда не видел я такого всеобщего благочестия, - все сердца единодушно были расположены к молитве. Воспоминание об этой достопамятной обедне не изгладится из моей памяти.
Преосвященный служил с глубоким чувством умиления, и когда, поднимая взоры к Небу, он трогательным голосом произнес слова "Горе имеем сердца", все присутствующие устремили глаза, омоченные слезами, к единому Утешителю в скорбях наших.
На другой день я встал рано поутру, сел на коня и поскакал к Смоленской заставе с намерением узнать "что-нибудь о действиях армии" и, в случае новой битвы, поспешить к своему месту, чтобы вместе с другими жертвовать собой за древнюю столицу отечества.
Недалеко от заставы я встретил главнокомандующего, который со всем своим штабом въезжал в город, - это было почти на рассвете (М. И. Кутузов проезжал Москву не главными улицами, а по Садовой и от Покровских ворот выбрался к Яузскому мосту, где его встретил Ф. В. Ростопчин).
Я нашел тут же родного брата моего, незадолго перед тем поступившего в адъютанты к генералу Кутузову и, присоединившись к многочисленной свите, ехал с нею через всю Москву, что продолжалось более двух часов.
Все казались углубленными в размышления, ничем непрерываемые тишина и молчание царствовали в продолжение нашего таинственного шествия, которого цель и направление не были никому известны.
Изредка встречались толпы жителей, на лицах которых выражалось беспокойство. Их вопросы оставались без ответа. Наконец, вдали мелькнули два белые столба. Застава! Но какая? Говорят, Коломенская. Да куда же мы идем? Бог знает!
Вот единственные восклицания и вопросы, которые прерывали молчание. У этой заставы мы нашли московского военного губернатора графа Ростопчина; он, не слезая с лошади, переговорил шёпотом с главнокомандующим и возвратился в Москву, которую, мы - покидали. Здесь только открылась нам истина.
Я не из числа людей, которые после развязки уверяют, что "заранее предвидели последствия сдачи Москвы неприятелю": неизъяснимая горесть сдавила мое сердце, когда сомнения наши исчезли.
Могу сказать, что я разделял это чувство со всеми товарищами, которые подобно мне судили по своим впечатлениям и не имели дальновидности, увенчавшей таким блистательным успехом соображения генералов Голенищева-Кутузова и Барклая де Толли.
На третий день, когда зарево пылающей Москвы озарило нас своим светом, слезы градом потекли из глаз моих.
Но скоро сердце мое оживилось; я почувствовал внутреннюю отраду при мысли, что, вместо ожидаемых наслаждений и покоя, враг найдет в Москве угощение, достойное русского народа.
Есть минуты в жизни, которые оставляют по себе неизгладимые впечатления: я никогда не подъезжаю к Москве без внутреннего содрогания от мысли о бедствиях, которых я был очевидцем.
Этот город является мне книгой, в которой я читаю чудесную "повесть страданий и торжества нашего отечества".