Продолжение записок Николая Борисовича Голицына
Вместе с приказанием ретироваться на Дрезден, генералу Эммануэлю дано было поручение "прикрывать со своим отрядом переправу войск", которые должны были переходить через Эльбу по лодочному мосту, составленному нарочно для этой цели несколько повыше города.
По ту сторону Дрездена, вниз по течению, был устроен такой же мост. Неприятель направил все свои усилия на этот последний пункт для овладения переправою. Наша позиция с левой стороны была очень крепка, и оттого французы не слишком на нее нападали; но здесь случилось одно замечательное происшествие, которое представляет такое странное соединение счастья с несчастьем, что я не могу устоять против желания передать его читателям.
Я думаю, что в летописях войны нельзя встретить другого столь же необыкновенного события.
Когда войска перешли через мост, которого защита была нам вверена, на той стороне реки остался еще батальон Шлиссельбургского полка в редуте, служившем к прикрытию переправы.
В то самое время как я отвез ему приказ "оставить укрепление", штаб-офицер, который по должности своей обязан был "разрушить переправу по прекращению в ней надобности", обратился к генералу Эммануэлю и просил "разрешения подрубить канаты и зажечь мост".
Батальон Шлиссельбургского полка, вышедши из редута, вступал в это мгновение на доски. Генерал сделал замечание, что "на мосту находится еще целый батальон"; но офицер отвечал, что "он успеет перейти, пока будут зажигать", и отдал приказание "приступить к делу".
Пусть себе представят зрелище, которое вдруг явилось нашим взорам! Я не в состоянии выразить нашего ужаса! Как скоро, по зажжению, канаты были подрублены, сила течения Эльбы привела плашкоуты в беспорядок, доски переломались и разошлись сами собою, огонь мигом охватил горючие вещества, расположенные вдоль по мосту, и батальон Шлиссельбургского полка был окружен пламенем.
Положение несчастных воинов, осужденных на неминуемую погибель от огня или воды, было тем ужаснее, что никак нельзя было подать им помощи. Спасение казалось невозможным; но чего не может совершить Бог там, где силы человека ничтожны?
В этой "роковой крайности", один солдат, более других предприимчивый, бросается с моста в воду, не оставляя ни ружья, ни сумки. Все думали, что он исчезнет в волнах, но к общему удивлению вода дошла ему только до плеч. Неужели на этом самом месте Эльбы, столь быстрой и глубокой, есть брод?
Вид солдата, который шел в воде и беспрепятственно приближался к берегу, переменил вопли ужаса в радостные восклицания. В одно мгновение целый батальон бросился в реку, и мы имели счастье быть свидетелями его спасения: не только люди, но и самая амуниция уцелели вся без исключения.
Чем более я размышляю об обстоятельствах этого происшествия, тем более желаю уподобить его тому чуду, силою которого волны Чермного моря разверзлись некогда для избранного народа.
Даже окрестные жители не знали, что в этом месте есть брод; тонеры, которые наводили мост, никак не подозревали его существовании; им однако ж нельзя было бы не заметить его, если б он прежде находился здесь под их ногами.
Для чего было наводить мост там, где в нем не предстояло никакой надобности, где можно переходить в брод, и где само разрушение устроенной переправы не остановило бы неприятеля, преследующего нас в случае отступления? Сверх того, это было весною, когда снега, тающие на горах Саксонской Швейцарии и Богемии, подымают воду во всех реках, и особенно в Эльбе.
В другие времена года дети должны были бы переходить безопасно в этом месте. Пусть толкуют "чудесное спасение" наших товарищей, как хотят; все-таки, по крайней мере, для меня, в этом происшествии таится что-то сверхъестественное, чего я не могу объяснить себе без предположения особенной милости Божьей.
Я сожалею, что мне не удалось узнать впоследствии, существует ли этот брод по сю пору, или исчез после нашего перехода, как явился неожиданно для сохранения горсти храбрых защитников правого дела и для одушевления остальных "упованием на помощь Неба".
После этого события, которое глубоко нас поразило, мы продолжали отступать к Бишофсвердену.
Дорогою генерал Эммануэль заметил мне, что "в военном деле нельзя иметь слишком много опытности, и что излишнее доверие к другим, может быть источником событий, самых непредвидимых и самых гибельных по своим следствиям".
На другой день генерал получил приказание "образовать летучий отряд" и идти с ним к горной цепи, замыкающей равнину, которая простирается от Дрездена до Силезии. С высоты этих гор мы должны были "наблюдать за движениями неприятеля и каждый день доносить главнокомандующему".
Назначение было очень важно, потому что оно ставило наш отряд с боку французской армии и давало нам возможность следить за малейшими ее действиями. Недостаток кавалерии не позволял неприятелю делать рекогносцировку на своем правом фланге и открыть новых "аргусов" (здесь наблюдателей), которые были от него так близко.
Мы продолжали наблюдения до самой Бауценской битвы; но присутствие наше в горах не могло вовсе остаться неизвестным, и французы выслали отряд, которому поручено было принудить нас к отступлению. Мы имели с ним жаркие схватки 29 апреля при Вессиге, 30-го при Этолпене, 6 и 7 мая под Нейкирхеном.
Несмотря на эти встречи, цель наша была достигнута: мы собирали достоверные сведения "о движениях французской армии" и доставляли их в главную квартиру. 8 и 9 произошло сражение на полях Бауценских, и нашему отряду удалось сделать счастливую диверсию против правого неприятельского фланга, которая содействовала к "уничтожению его усилий" с этой стороны.
Во время нахождения моего в летучем отряде, я неоднократно имел случай удивляться верности взгляда и воинской сметливости генерала Эммануэля. С возвышений, которые мы занимали, можно было обозреть всю обширную долину, покрытую французскими войсками. Ни одно их движение не избегало от нашего начальника: он не выпускал из рук зрительной трубы и ни разу не ошибся в "предположениях своих относительно цели переходов".
Гонцы отправлялись по нескольку раз в день в главную квартиру с подробными донесениями о том, что происходило у неприятеля. Генерал Довре (Федор Филиппович), в то время начальник штаба армии, говорил мне впоследствии, что "сведения, доставленные нами, принесли великую пользу".
Таким образом, мы шли с боку Наполеоновной армии до Силезии.
Провидению, без сомнения, было угодно "ослепить Наполеона" на счет опасности его положения: оно дозволило ему пожать новые лавры, и битва при Бауцене заставила несколько времени думать, что звезда его, затмившаяся в кампании 1812 года, взойдет с новым блеском в 1813.
Союзники отступили через Рейхенбах, Гёрлиц на Силезию, где мы узнали, что идут переговоры "о заключении перемирия". Официальное известие пришло к нам между Стригау и Яцером. Отряду генерала Эммануэля поручено было "охранять передовые линии", так что мы не воспользовались даже теми удобствами, которые имела целая армия, расположенная на хороших квартирах.
Нам пришлось стоять на биваках, на пограничной черте, в продолжение всего перемирия.
Мы находились в стране, богатой превосходными местоположениями, и притом, в самое лучшее время года. С согласия моего генерала, я сделал небольшое путешествие к исполинским горам Riesengebierge, которых тишина и романтические виды внушали задумчивость и поражали меня разительной противоположностью с бурным образом нашей военной жизни.
Я посетил Гиршберг, Грейфенберг, Швейдниц, Гланец, Рейхенбах и проехал даже до Ландекских минеральных вод, где в то время были Их Величества Император Александр I и король прусский (Фридрих Вильгельм III).
Множество офицеров всех чинов приумножили блистательное общество, собравшееся на водах. Мы сходились всякий вечер в танцевальной зале. На одном из этих вечеров я имел счастье в первый раз видеть юную принцессу, дочь его величества прусского короля (будущая императрица Александра Федоровна).
Она ослепляла своей красотою. Император Александр сделал с ней несколько кругов вальса. Я имел счастье, наравне с прочими русскими офицерами, обратить на себя внимание его величества короля прусского, который несколько раз удостаивал меня своего разговора и спрашивал об участии, какое я принимал в войне 1812 года и в новой кампании, прерванной перемирием.
Эта прогулка по веселой и прекрасной Силезии будет всегда в числе моих самых приятных воспоминаний. Но "труба войны" уже призывала нас к "новым битвам", и я поспешил к своему храброму и достойному начальнику.
Между тем, после прекращения переговоров в Праге, Австрия положила на весы свое могущественное содействие. Таким образом, все народы, желавшие свергнуть с себя иго Наполеона, соединялись с русскими.
Когда срок перемирия кончился, мы перешли через обширную черту, и первая наша встреча с неприятелем была при Цобтене на реке Бобре, 7 августа.
Сражение нашего авангарда с корпусом Макдональда принадлежит к числу "самых упорных дел", в которых мне случилось находиться (я забыл упомянуть, что со времени возобновления военных действий наш отряд составлял авангард корпуса графа Ланжерона, которого войска принадлежали к Силезской армии, бывшей под командою Блюхера).
После Цобтенского дела мы приблизились к главным силам союзной армии, которые оставались в значительном расстоянии назади; для этой цели мы отступили к Гольдбергу, где имели 11 августа жаркую схватку с неприятелем, который и здесь, как при Цобтене, превосходил нас числом.
Но день генеральной битвы был близок, и мы снова отретировались к Кацбаху, речке, которая сходит с гор и омывает долину того же имени.
С самого возобновления войны погода делалась час от часу хуже; дождь лил не переставая, мы все были промочены до костей, но сушиться было некогда. От 7 до 14 августа все усилия неприятеля были исключительно направлены против нашего арьергарда, состоявшего из двух полков егерей, трех полков кавалерии и 12-ти пушек.
Эти войска, в особенности пехота, были чрезвычайно утомлены не столько переходами, сколько от дурной погоды, при которой они беспрерывно должны были отражать превосходные силы неприятеля. В таком состоянии находились они 14 августа.
На рассвете этого дня, несмотря на дождь, который шел сильнее обыкновенного, мы завязали с неприятелем дело, превратившееся к вечеру в общее сражение.
Отступая понемногу, мы довели французов до самых линий силезской армии, состоявшей из корпусов Йорка, Ланжерона и Сакена, и расположенной на Кацбахской равнине. Наш отряд занимал крайнюю оконечность левого крыла, которая прислонена была к горе, покрытой лесом. Перемокшие ружья отказались служить союзникам; вся "честь битвы" принадлежала пушкам и холодному оружию.
Кавалерия генерала Васильчикова разбивала целые каре на правом крыле и отняла у неприятеля 100 орудий. Но положение левого становилось час от часу затруднительнее. Я уже сказал, что защита этого важного пункта была вверена войскам арьергарда, измученным усталостью и битвами, которые они выдержали в течение недели. К вечеру французы повели с этой стороны атаку с такою стремительностью, что наша пехота пришла в замешательство и подалась назад.
Все зависело от одного решительного мгновения; неприятель, овладев холмами, которые с левой стороны господствовали над всею нашею позицией, мог поставить на них батареи, стрелять вдоль нашей линии принудить ее к отступлению, несмотря на успехи правого крыла.
Надобно было удержать эти холмы за нами, чего бы то ни стоило.
Не имея ни подкреплений, ни резервов, генерал Эммануэль заменил их "своим мужеством и решительностью". Он приказал Украинскому казацкому полку, под начальством князя Щербатова, "занять лес позади нашей пехоты и рубить всякого пехотинца, который покусится пробираться сквозь эту цепь".
В то же время, со своими офицерами, бросается он долой с коня, собирает утомленных стрелков, ободряет своим примером войска, при криках "ура" стремительно атакует неприятеля в штыки и принуждает его к отступлению. Надобно было видеть этот прекрасный подвиг для того, чтобы судить об его чудесном действии и о влиянии, какое имел на солдата пример начальника.
При этом случае подо мною была убита лошадь. Наконец, усилия наши увенчались успехом; но критическое положение левого фланга союзной армии в самую решительную минуту битвы и способ, которым оно было исправлено, остались неизвестными, потому что генерал Эммануэль соединял с мужеством скромность, делал свое дело и не хвастал.
Принужденная к отступлению, французская армия с трудом могла совершить его в порядке, по причине разлива речки, поднятой беспрерывными дождями. Это обстоятельство доставило нам на другой день новый успех при Пильграмсдорфе, где Киевский драгунский полк отбил у неприятеля 7 орудий.
Я должен здесь принести дань уважения памяти полковника Парадовского (Феликс Осипович), командира Лифляндского драгунского полка, одного из храбрых, павших на полях Кацбаха.
Казалось, само Небо предостерегало этого неустрашимого офицера от участи, которая его ожидала.
В Цобтенском деле ядро упало у самых ног его и совершенно покрыло его землею; при Гольдберге над головою его лопнула граната, которая сильно его оконтузила и обезобразила. В Кацбахском сражении ядро оторвало у него голову. Мир его славному праху!